Моей матери, открывшей передо

мной этот таинственный мир

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

Предисловие..................................................................................................... 5

Эверест – с севера – с юга – в одиночку ...................................................... 21

Эверест – легенды и действительность......................................................... 25

Домой

Катманду

Почти сказка

Мэллори и Ирвин

Встреча с Неной

Канчунг – тайны и табу................................................................................. 62

В Европе

Пекин

Морис Уилсон

Денман и Ларсен

Мотивировка

Успех японцев

Моя долина и ее люди

Тибет – приволье для кочевников............................................................... 104

Отъезд

Успех китайцев

Лхаса

Чудо света в Шегаре

В последней деревне

Монастырь у вечных снегов

К Нангпа Ла

Северная седловина – муссонный снег....................................................... 146

Ледник Восточных Ронгбук

Десять долгих дней

Кто был первым?

Лавинный снег

Под северной стеной

 

Ронгбук – по следам культурной революции.............................................. 175

На запад

Шиша Пангма

В двух часах езды от Катманду

Джомолунгма – путь к вершине и возвращение......................................... 189

Перерыв в муссоне

Теперь или никогда

1300 метров

Сизиф на Эвересте

Высокая цена

«Ганьбэй, ганьбэй!»

Единственная ночь в Пекине

Эверест – хроника и библиография............................................................ 284

Эверест

Успехи и неудачи до 1981 года

Эверестская хроника 1982 – 1988 гг.

Споры и размышления

Восьмитысячники Р. Месснера

Список литературы об Эвересте

Комментарии................................................................................................ 315

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Предисловие

 

Месснера называют альпинистом всех времен, и имя его  неизменно появляется в печати с эпитетами превосходной степени: самый удач­ливый альпинист, самый плодотворный альпинистский писатель, самый страстный защитник природы, наконец, самый популярный человек вооб­ще, превосходящий по популярности известнейших спортсменов и ар­тистов... И все это вдобавок к вееру его фактических альпинистских рекордов. Наш современник Месснер на глазах у нас становится леген­дой.

В 1986 году Месснер взошел на вершины Лхоцзе и Макалу в Гима­лаях и таким образом стал первым человеком, побывавшим на всех восьмитысячниках мира.

Райнхольд Месснер может служить эталоном целеустремленности, работоспособности и одновременно противоречивости в делах и ут­верждениях. Чтобы хоть как-то приблизиться к пониманию этой незау­рядной личности, присмотримся прежде всего к его альпинистской био­графии.

Впервые Месснер приехал в Гималаи в 26 лет (1970). К этому времени он прошел сложнейшие стены Западных и Восточных Альп, побывал на Кении в 1971 году (5195 м), в 1969 году вместе с Петером Хабелером взошел на Иерупайю в Перуанских Андах (6643 м) по юго-восточному снежно-ледовому гребню, технически очень сложному. Однако альпи­нистом с большой буквы он в это время еще не был, хотя уже в тот первый свой приезд покорил Нангапарбат.

Восхождение на второй восьмитысячник — Манаслу (8163 м)  — со­стоялось в 1972 году по непройденному маршруту (с юга). В  1975 году Р. Месснер и его партнер Петер Хабелер совершили образцовое восхождение на Хидден-Пик в Каракоруме  (8068 м), по непройденному пути (с севера), без кислородных приборов. 8 авгус­та они начали подъем, 10 августа достигли вершины, 12 августа были в базовом лагере. Этим восхождением началась эпоха так называемых альпийских восхождений на восьмитысячники. Движение в альпий­ском стиле, то есть максимально облегченно и максимально быстро, означает в условиях восьмитысячников восхождение без предвари­тельной обработки маршрута —  без разбивки промежуточных лаге­рей, без челночных переносок грузов наверх по заранее навешенным перилам, без помощи носильщиков. Это было смелое начинание, которое дало возможность резко сократить стоимость и сроки экспедиций, по­зволило использовать очень недолгие периоды хорошей погоды. При альпийском стиле все бесчисленные аспекты альпинистской работы фо­кусируются на одном человеке (даже если их двое или четверо), требуя от него особой подготовки ввиду полной личной ответственности, самоконтроля и самооценки.

Слава первого альпиниста мира пришла к Месснеру в 1978 году. 8 мая он и Петер Хабелер взошли на Эверест по обычному пути через Южную седловину, как и первовосходители. Новое слово этого восхождения: впервые на Эвересте без кислородных приборов и быстрый темп, вы­званный, как объясняет Месснер, нежеланием ночевать без кислорода выше 8000 метров. За один день они достигли вершины, выйдя из ла­геря на седловине (7900 м) и спустившись на нее. Оценить этот темп можно, лишь сравнивая его с темпом других восхождений. Первовосхо­дители Тенцинг и Хиллари штурмовали вершину из лагеря IX (8054 м) и спустились на Южное седло; два американца в 1963 году ночевали на подъеме на высоте 8350 м и имели холодную ночевку на спуске на высоте 8540 м; индийцы выходили из лагеря на 8518 м; холодные ночевки были еще у ряда групп (см. «Эверестскую хронику 1982-1988 гг.»).

Ровно три месяца спустя Месснер осуществил свою «безумную идею», зародившуюся еще в 1970 году во время трагического спуска с Нангапарбата, — взойти на эту «гору ужасов» в одиночку по непройденной Диамирской стене. Месснер объявил свое восхождение «первым аб­солютным соло на восьмитысячник по новому пути». Всего три носиль­щика участвовали в подноске грузов под стену. Наверх он взял рюк­зак весом 15 кг, в котором были: легкая палатка, спальный мешок, подстилка под мешок, кошки, ледоруб, веревка, один скальный крюк, один ледобур, газовая плитка, питание на 10 дней. Строгие критики не простили Месснеру этого единственного крюка, считая это нарушением принципа «свободного лазания», на котором Месснер всегда настаивал. Позже, в 1980 году Месснер отказался не только от крюка, но и от веревки. Но нам, безусловно, хотелось бы поставить другие акценты, подчеркнуть смелость и даже кажущееся безрассудство всего замысла, который опирался, однако, на правильную оценку Месснером своих сил. Далее — мощный темп: 3500 метров с тремя ночевками на маршруте (не считая лагеря на морене). В книге «Нангапарбат в одиночку» Мес­снер пишет о том, что самое трудное в этом восхождении состояло в преодолении страха перед одиночеством. Это соло и было предпринято им ради борьбы с собственным страхом.

В 1979 году состоялась встреча с самой красивой и самой суровой среди восьмитысячников — вершиной К-2 (8611 м). Экспедиции Мес-снера не удалось пройти новый маршрут, и связка Р. Месснер — М. Дахер поднялась на вершину по классическому пути — в альпийском стиле   за   пять  дней.   Это   восхождение   Месснер   оценивает   как относительно легкое. По возвращении в Европу он заявил, что на К-2 он почувствовал границы своих возможностей и что Эверест-78 был всего лишь разминкой по сравнению с К-2.

Границы собственных возможностей интересуют его более всего во время одиночного восхождения на Эверест в августе 1980 года. Оно было совер­шено в тактике абсолютного соло, без кислородного прибора и других технических средств,  но  главная  новизна  этого  восхождения  — муссонный сезон, то есть время, немыслимое для восхождений в Гима­лаях. Вместе с поляками, совершившими в феврале этого же года фактически зимнее восхождение, Месснер способствовал снятию сезон­ных запретов на Эвересте.

В 1982 году Месснер осуществил блистательный «хет трик», взойдя на Канченджангу (8586 м), Гашербрум II (8035 м) и Броуд-Пик (8047 м). В 1983 году он снова среди первопроходцев: Месснер, Михаэль Дахер и Ганс Каммерландер прокладывают частично новый маршрут на Чо Ойю (8201 м) — по юго-западной стене.

Весь мир считал победы Месснера, и остановиться перед последними четырьмя восьмитысячниками уже было не в его власти. Что бы ни гово­рил он сам или другие о нем — теперь это уже была логика спортивной борьбы. Гималайский альпинизм к этому времени стал настоящим спортивным состязанием. По пятам Месснера шли другие альпинисты, которые могли и обогнать лидера, «взяв» набор восьмитысячников раньше него. Швейцарец Марсель Рюди в течение одного года побывал на пяти восьмитысячниках, причем три из них он покорил за 15 дней. Явно более высокий темп, чем Месснер держал поляк Ежи Кукучка. Трезвый анализ ситуации и спокойный расчет своих возможностей по­могли Месснеру остаться абсолютно и бесспорно первым. Месснер принимает решение завершить свою идею без лишнего риска, не от­влекаясь ни на что постороннее. Он оставляет пост издателя журнала «Альпинизм» в Мюнхене и сосредоточивается на последних четырех восьмитысячниках, которые покоряет лишь иногда по «спокойным» классическим маршрутам:  1985 год — Аннапурна  (8091 м по северо­западной стене в экстремальных условиях) и Дхаулагири (8167 м), 1986 год — Макалу (8463 м) и Лхоцзе (8516 м).

Итак, Райнхольд Месснер к 42 годам покорил все восьмитысячники мира, осуществив мечту, зародившуюся у него в 1982 году. Тогда   как, впрочем, и много позже, эту идею никто не принимал всерьез — обще­ство не воспринимает «безумных идей», пока они не осуществятся. Путь его к блистательному титулу богат выдающимися спортивными достижениями и большими печалями...

Райнхольд и его младший брат Гюнтер вошли весной 1970 года в состав международной гималайской экспедиции, организованной К.М. Херлигкоффером в память Зигфрида Лёва, погибшего на Нангапарбате в 1970 году. Цель экспедиции — Нангапарбат по южной (Рупальской) стене. Обстановка в экспедиции не была дружелюбной, участники, в особенности РайнхольД Месснер, были раздражены вялостью Херлигкоффера, отсутствием у него четкого плана восхождения. Райнхольд и Гюнтер проявляли нетерпение и недовольство, а руководитель не имел ни характера, ни авторитета, чтобы нейтрализовать горячность братьев и тем более сплотить отдельных горовосходителей в единую команду для надежного штурма вершины. Мы бы сказали, что запас прочности в этой экспедиции был очень невелик. Последовавшие затем несчастья многократно описаны в литературе и приобрели всемирную известность как «история с ракетами», которая вкратце состояла в следующем. После длительного пережидания непогоды, в обстановке  нервозности и ссор было принято решение о еще одной (последней) попытке штур­ма вершины — и принято, надо подчеркнуть, не руководителем, а Райнхольдом Месснером. К 25 июня Гюнтер и Райнхольд находились в лагере V (7350 м, начало желоба Меркля). Еще два участника, Куэн и Шольц, поднеся грузы, остались в лагере IV. 26 июня по рации Райнхольд договорился с базовым лагерем (лично с Херлигкоффером) о дальнейшем движении. Если официальный прогноз подтвердит опасения насчет плохой погоды, то базовый лагерь сообщает об этом наверх красной ракетой. В этом случае рискует один Райнхольд: он попытается в блицтемпе взойти на вершину. Если же прогноз будет хороший, базо­вый лагерь дает синюю ракету. Тогда Гюнтер, Райнхольд и еще один участник выходят на обработку желоба Меркля, после чего к ним при­соединяется четвертый и они все вместе пытаются взойти на вершину. Такова договоренность. А происходит все не так. На 27 июня обещана великолепная погода. Но ракеты перепутаны, вместо синей дана крас­ная. Райнхольд действует согласно договоренности, в 3 часа утра он стремительно выходит наверх один, без веревки. Через некоторое вре­мя Гюнтер, видя, что погода хорошая, действует на свой страх и риск: идет вслед за братом, конечно же, тоже без веревки и безо всего прочего, с чем ходят группы. В 17 часов братья обнялись на вершине. На спуске у Гюнтера начинается горная болезнь, в результате чего — ночевка на перемычке Меркля, чуть ниже Южного плена вершины, без палатки, еды и питья. Утром 28 июня еще одно роковое непонимание: Куэн и Шольц слышат крики Райнхольда и проходят мимо метрах в 80—100, считая, что у братьев все в порядке. Без веревки Райнхольд и Гюнтер не решаются спускаться по пути подъема (по стене Рупала), они спуска­ются в сторону Диамира. Уже в самом низу Гюнтер погибает в ледовом обвале, а Райнхольд после безуспешных ночных поисков брата спускает­ся в долину с обморожениями II и III степени. В Европе эта трагедия усугубилась взаимными обвинениями и оскорблениями, причем никто не остался в долгу. Райнхольду, который в 1971 году опубликовал без согласования с Херлигкоффером книгу «Красная ракета на Нанга-парбате», пришлось уплатить штраф за нарушение договора об экспе­диционных публикациях.

Было омрачено трагедией и второе восхождение на восьмитысячник, в 1972 году. На этот раз погиб партнер по связке Франц Эгер, который, на пути к вершине отстал от Райнхольда, повернул назад и потерялся в снежном буране буквально в нескольких шагах от палаток. Во время поисков Эгера погибает также участник второй связки. Эти трагедии, разыгравшиеся на глазах Р. Месснера и их резонанс в прессе, наложили тяжелый отпечаток на его характер, заставили о многом задуматься, повлияли на всю его последующую деятельность в горах. Горы, более чем все остальные «свободные стихии», представляют опас­ность для жизни человека. Альпинизм всегда связан с риском. Риск — сложное социальное и философское понятие, и в данном очерке не­возможно подступиться к нему. Впрочем, имеется даже формула риска, что-то вроде

где Р (риск) — отношение случайностей, которые данная личность умеет преодолевать, к случайностям, которые могут этой личности встретиться на данном маршруте. Эта формула кажется безнадежной. Вывод из нее один: риск всегда остается, даже если человек умеет свести его, как ему кажется, к минимуму. К тому же безусловно верно и то, что на че­тырнадцати восьмитысячниках риск по крайней мере в четырнадцать раз больше, чем на одном...

В чем же секрет успеха Месснера? Некоторые видят ответ на этот вопрос в уровне современной техники, вооружившей альпинизм, что называ­ется, до зубов. Правда, Месснер выступает как раз против «технизации» альпинизма, он принципиальный сторонник минимальных технических средств на горе, однако, и он признает решающую роль в своем успехе таких предметов, как легкая палатка, легкий (титановый) ледоруб, кошки, газовая плитка и т. д. Будучи у нас на Кавказе в 1983 году, он беско­нечно радовался приобретению высококачественного советского «же­леза», обмененного, между прочим, на высококачественную же аль­пинистскую одежду и обувь. Безусловно сказался на его успехе совре­менный уровень горной медицины, физиологии, диететики, не говоря уже о самолетах, дорогах, об отношении к альпинизму правительств Непала и Китая. Все это необходимый фундамент, без которого не было бы Месснера, но который не делает всех альпинистов Месснерами. Одной из составляющих успеха Месснера является его профессиональ­ный подход к альпинизму. Он вырос в горах, лазит по горам с раннего детства. Вопросы страховки никогда не стояли перед ним: если бы он не лазил абсолютно надежно, он бы не дожил до своего триумфа. Под­готовка к высотному восхождению состоит у него из ежедневных тре­нировок, целенаправленных, основанных на знании физиологии и столь интенсивных, что наблюдатели называют их мазохистскими.  Месснер применял даже сбрасывание веса посредством научно поставленного голодания. В период интенсивной подготовки Месснер может скон­центрироваться на альпинизме, отбросив буквально все. Профессио­нальный подход дает Месснеру большие преимущества, у него больше шансов выжить в высотных переделках. История научила нас не искать  секретов  в  особых  физических  данных  первопроходцев, герои сами создают свое физическое состояние.  Но в случае с  Месснером умение «сделать себя» сочетается со счастливой конститу­цией: соотношение роста и веса 174/64. Сам Месснер склонен видеть главную причину своего «везения» не в физической силе или техниче­ском умении и, конечно же, не в снаряжении: «Если мне удалось подняться на все 14 восьмитысячников и остаться живым, это потому, что я всегда знал, когда нужно остановиться; я чувствовал, когда риск был слишком велик. Я терпел поражения, отступал в 11 гималай­ских экспедициях, и поэтому я жив». Эти слова свидетельствуют о том, что Месснер владеет высшим альпинистским искусством, доступным единицам, — искусством отступать. Месснер не один раз отступал из-под Макалу, Дхаулагири, Лхоцзе, Чо Ойю, Нангапарбата. Одиннад­цать отступлений — это тоже рекорд, из числа тех рекордов, о которых редко пишут, которые редко стараются перекрыть. Только альпинисты знают, сколько силы воли и мужества нужно для отступления там, где есть хоть что-то, что оправдывало бы движение вверх. Может быть, именно этого особого мужества не хватило Мэллори и Ирвину в 1924 году? Деятельность Месснера дает новый материал для размышле­ний над «тайной Мэллори», интерес к которой в мире не ослабевает, и к которой  часто  обращается  Месснер  в  книге  «Хрустальный горизонт». Набор восьмитысячников Месснера можно считать закон­ченным экспериментом, поставленном им на самом себе. Эксперимент оказался удачным не случайно — это результат высочайшей личной надежности его исполнителя. Возвращаясь к теме риска, можно сказать, что Месснер никогда не играл со смертью. Феномен Месснера давно является предметом пристального изучения. Все наши вопросы касаются фактически сущности человеческого духа, которая так ярко проявилась в этом альпинисте, и они еще долго будут оставаться без ответа. Невозможность прямых и окончательных ответов на них компенсируется радостью соприкосновения с великой личностью, деятельность которой проходит в столь «высокой» сфере.

Один из путей познания феномена Месснера — его книги. В «Хрусталь­ном горизонте» описывается высшее из его спортивных достиже­ний — Эверест-80. Это было абсолютное соло с тысячею «без»: кислорода, веревки и крючьев, без подготовленных биваков на марш­руте, без группы подстраховки, без моральной и психологической поддержки, без надежды хотя бы услышать человеческий голос (без рации). И без внутренней защиты. Доминирующий образ книги — горизонт, ограничения вне и внутри человека и их преодоление с по­мощью  крайних  физических  нагрузок  на  труднейших  альпинистских восхождениях. Автор обращается к самой сущности человека, говоря, что Эверест до предела обнажил его душу, как бы лишил ее защитных оболочек и тем самым позволил ей слиться с необъятным внешним миром. Цель этого трудного восхождения для него — прежде всего познание себя. Один из ранних биографов Месснера Родерих Менцель в книге «Великие спортсмены. Райнхольд Месснер» (Дюссель­дорф,  1981, на немецком языке)   выражает сомнение в возможности применять для самопознания столь сильное средство, как деятельность в условиях кислородного голодания, когда по приговору врачей, должен давать сбои сам орган самопознания.  Книга дает в этом смысле ценный материал, показывающий победу сознания. Месснер заставлял себя не только двигаться, но и мыслить, копить впечатления. Документальная передача рваных мыслей с повторами, недоговорками, переключениями воспринимается как законный художественный прием, отражающий реальную тяжесть восхождения.

Можно сказать, что Месснер совершил открытие в области человече­ских переживаний и их описания. В ряде своих книг он подвергает анализу чувство страха, тем самым разбивая романтическое представ­ление о герое, не ведающем страха. То же самое и в большей степени он делает и в книге «Хрустальный горизонт». На первых страницах о чув­стве страха говорится как о философской категории: страх является условием активной жизни, он мобилизует силы на преодоление опасности, то есть присутствует всегда. В эпизоде падения в трещину на стене Северной седловины страх рассматривается анатомически, как рефлек­торное дрожание тела. Месснер испытывает чувство страха, но не боит­ся его — таков результат исследования им этого чувства. У Месснера достаточно мужества и уверенности в себе, чтобы не бояться неблагоприятных о себе отзывов, порой очень серьезных. Он неоднократ­но подвергался упрекам в том, что дает дурной пример для подражания, его обвиняют в развращении юношества и считают ответственным за жизнь тех, кто, не обладая спортивными данными своего кумира, устрем­ляется в горы в одиночку. Что ж, подобная боязнь за молодежь стара как мир, и приводя в своей книге эти высказывания без комментариев, Месснер добивается правильного впечатления о себе. Стоит напомнить, что в свободное от горовосхождений время одна из главных его забот — школа альпинизма на его родине, в Южном Тироле. А в 1984 году вышел в свет учебник по альпинизму, в котором Месснер пропагандирует свои принципы поведения в горах: максимальная безопасность при за­нятиях альпинизмом, бережное отношение к природе, приверженность альпинистским традициям.

Нет, Месснер не мизантроп, не монстр, не одиночка. «Один на восхож­дении, но не в жизни», «уединение, но не одиночество» — он знает цену истинной дружбе.

Словами своей спутницы Нены, которая тоже не щадит его, Месснер выражает одну из наиболее сильных идей книги — о высокой цене, которую платит человек за честолюбивое желание покорить гору. Со слезами на глазах, по-детски доверчивый, буквально прозрачный физи­чески и душевно, преодолевший последние метры до палатки на плечах у женщины — именно в этом состоянии он наиболее человечен и наи­более близок читателям.

Итак, альпинизм конца XX века дал нам нового героя в жизни и в лите­ратуре. Его называют то романтиком, то антиромантиком, он полон противоречий, он счастлив, и несчастлив. Месснер бежит из города, — и ему удается  раствориться  в космосе,  почувствовать себя частицей мироздания. Он умеет переживать моменты не только гармонии, но полного растворения в природе. Однако старый романтик никогда в нем не исчезнет — ибо ему нужен, как он говорит, и западный мир. Один из самых раскованных и независимых людей современности ока­зывается одновременно типичным представителем Запада и даже своей долины, узость которой он так стремится преодолеть. Оставив в стороне его взаимоотношения с родным для него западным миром, обратим внимание на страницы книги, посвященные Тибету. Месснер влюблен в Тибет, как он влюблен и в другие горные страны, в которых ему прихо­дилось бывать. Эта любовь, помноженная на талант, подарила нам целый ряд прекрасных описаний природы, людей, архитектуры. Эта же любовь заставляет его волноваться из-за разрушений, причиненных ти­бетским святыням во времена культурной революции.  Его волнение оправдано. Месснер попал в Тибет как раз накануне коренного пово­рота политики КПК в сторону ликвидации последствий культурной ре­волюции и, конечно, не мог видеть результатов этого поворота. Но аль­пинист  Месснер далек от  глубокого  понимания  политической  жизни Тибета, что и естественно, и извинительно, ибо — перефразируя его же собственные слова, — чтобы понять Тибет, нужно иметь там тысячелет­ние корни. Подробное обсуждение этого вопроса увело бы нас далеко в сторону от альпинистской тематики, основной в книге. Наиболее интересные моменты истории и политики Китая, затронутые в книге, комментируются, в примечаниях. Книга снабжена ценным справочным материалом.

Хроника покорения Эвереста в ней охватывает события с 1892 по 1981 год включительно — на момент выхода книги в свет. Учитывая особую важ­ность этого материала для читателей-альпинистов, мы не сочли себя вправе ограничиться переводом хроники. Она дополнена данными из бо­лее ранней книги Месснера «Эверест. Экспедиция к полюсу», 1978. Тот, кто захочет составить для себя более детальное представление об истории освоения и покорения этой горы, по-видимому, обратится к соответствующей литературе. На русском языке есть только краткое изложение ранней истории Эвереста и хроника до 1956 года в книге П. С. Рототаева «Покорение гигантов», М., 1958.

В русском переводе месснеровской хроники мы опустили информацию о якобы имевшей место русской экспедиции  1952 года. Наша альпи­нистская история у нас на ладони, еще живы люди, наперечет знающие все альпинистские события того года. Переводчик и издательство «Планета» надеются на доверие Месснера к нашим мотивам, не по­зволяющим нам культивировать эту совершенно очевидную для нас выдумку. Отдавая должное жанру, мы продолжили хронику до момента выхода в свет настоящего перевода, поместив ее в качестве приложения. В целях унификации фактов и в надежде на их дальнейшую статисти­ческую обработку «Эверестская хроника 1982—1988 гг.» представлена в форме, принятой в книге «Эверест-82» (автор хроники Е.Б. Гиппенрейтер). Работая над продолжением хроники Гиппенрейтера, мы столкнулись с несовпадениями в нумерации восхождений в зарубеж­ной и советской хронологии Эвереста. Несовпадение вызывается глав­ным образом отсутствием полной ясности с китайскими экспедициями. Если считать китайское восхождение 1960 года успешным, то поряд­ковый номер советского восхождения будет 25 (так в книге «Эверест-82»), если же не учитывать его (как это делают 3. Ковалевский и Я. Курчаб в книге «На Гималайских вершинах», Варшава, 1983 на польском язы­ке) — то советское восхождение будет иметь номер 24. Общий поряд­ковый номер советской экспедиции 62, если не учитывать вторую и тре­тью попытку китайцев в 1966 и 1968 гг. (так в книге «Эверест-82»), и 64, если эти попытки учитывать (так, например, у Месснера, Ковалевского и Курчаба). Мы предпочли учитывать по возможности все, что и отрази­лось в нумерации восхождений в «Эверестской хронике 1982-1988 гг.». К числу справочных материалов относится также карта-схема маршру­тов, пройденных на Эвересте. К восьми маршрутам, обозначенным на схеме Месснера, мы добавили доследующие прохождения, в соответ­ствии с имеющимися у нас данными.

Литература по Эвересту, как известно, огромна. Однако советскому чита­телю затруднительно составить о ней представление ввиду самой про­стой причины: у нас нет никакого библиографического указателя по этой теме. Указатель в книге «Хрустальный горизонт» содержит 120 наиме­нований — и это ценно уже само по себе. Этот материал был также доработан нами в соответствии с правилами публикации библиографий. Над материалами Приложений к книге Р. Месснера кроме переводчика работали:

Карпович Наталья Марковна — сотрудник Института Востоковедения АН СССР — консультант по Непалу и собственным наименованиям не­пальского происхождения.

Богословский Василий Алексеевич — сотрудник Института Дальнего Востока АН СССР. Им проконтролирована вся обширная «тибетская» сторона книги, приведены в соответствие с современной транскрипцией собственные наименования тибетского происхождения, составлены комментарии по Тибету.

Фрейдман Андрей Витальевич — московский инженер, альпинист, автор публикаций по альпинизму. Он составитель «Эверестской хроники 1982-1988 гг.»; собранные им материалы по истории Эвереста ис­пользованы в настоящем предисловии и в «Маршрутах на Эвересте». Ройтер Тильман — австрийский русист, преподаватель Венского уни­верситета. Он любезно проделал для нас работу по сверке библиогра­фического указателя Р. Месснера, снабдил наименования указателя необходимыми выходными данными.

Можно не сомневаться, что нас ожидают новые открытия Р. Месснера как в сфере практической деятельности, так и в области художественного слова. Хочется также надеяться, что будет пополняться пока еще очень короткий список его книг, переведенных на русский язык.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

27 июня 1980

 

Дорогой Райнхольд!

Пишу тебе в Тибет, хотя не знаю, застанет ли тебя мое письмо. Ведь ты живешь совер­шенно в другом мире по сравнению со своими братьями, я  имею  в виду  не  только  горы.

Я знаю, ты не можешь иначе, но будь осто­рожен!

Ровно десять лет назад ты был с Гюнтером на Нангапарбате.

Тогда я надеялась, что это в последний раз.

Но ты снова пошел в горы, и несмотря ни на что я не удерживала тебя. Я не делаю этого и теперь. Между тем здесь, в Европе, многое переменилось, горизонт становится все уже.

Я все лучше понимаю твой образ жизни.

Если у нас начнется война или револю­ция, оставайся в Тибете. Но будь осторожен.

Я все время думаю о тебе.

Твой мама


 

 

 

 

 

 

 

Эверест — с севера — с юга — в одиночку

 

«О восхождении на Эверест люди мечтали еще 30-40 лет назад, — писал в 1921 году сэр Фрэнсис Янгхазбенд. — Этот непокоренный исполин волнует всякого альпиниста. Пусть нет ни денег, ни времени, ни условий для подготовки желание взойти на высочайшую вершину земли не оставляет тех, кто любит горы».

Но что влечет человека на Эверест, уже неоднократно побежденный? Да к тому же в самое неподходящее для этого, муссонное, время? Я уже был однажды на его вершине. Зачем же еще раз?

«Потому, что Эверест существует», — сказал Мэллори в 1924 году.

Это еще не все. Мотивировок на самом деле много.

В 1978 году во время восхождения на Эверест с Петером Хабелером я измерил вершину количеством дней, высотных метров и своими страда­ниями. Однако со временем она стала снова казаться мне полной загадок. И вот, наконец, новая идея овладела моим сознанием.

«В жизни каждого человека наступает момент, когда ему необходимо выразиться до конца, дойти до предела своих возможностей. Кто рожден для живописи, будет сам не свой, пока не возьмется за кисть и краски. Другому все время мерещатся фигуры из дерева, камня или металла, и руки чешутся создать их. Третий во что бы то ни стало должен петь, а иные стремятся завораживать своими речами слушателей, владеть их настроением. У каждого есть внутреннее влечение, которое должно про­явиться. При этом в человеке исподволь вырабатывается очень высокое мерило самое высокое, какое только для него возможно, и он стремится испытать себя этой высшей пробой. Он не достигнет согласия ни с самим Собой, ни с окружающим миром, если не поднимется на ту высоту, ко­торая представляется ему пределом».

Шальная мысль — взойти на Эверест снова, на этот раз в одиночку — долгое время была, так сказать, бестелесным умственным построением. Я искал поддержки в книгах о Морисе Уилсоне, Джордже Мэллори, мо­нахах Ронгбукского монастыря. И когда, наконец, моя идея приобрела конкретные очертания, превратилась в ясную цель, начался один из ув­лекательнейших периодов моей жизни.

Я расскажу о том, как зрело это решение и как оно воплощалось. Я расскажу о Тибете, каким я его увидел. И дневник Нены, и страницы, посвященные пионерам Эвереста, связаны все с тем же вопросом: зачем?

Поход англичан в Лхасу во главе с сэром Фрэнсисом Янгхазбендом в 1903-1904 гг. и китайская революция 1911 г. способствовали ослабле­нию китайского влияния» в Тибете1. До 1949 г. страной правил далай-лама2. Тибет был фактически автономным теократически-ламаистским государством, хотя не имел соответствующего юридического статуса. Здесь выращивали ячмень, фасоль, просо, горох и разводили скот на лет­них высокогорных пастбищах. Имелось кожевенное производство, ли­тейные и бумажные предприятия. В городах были развиты ручные промыслы — работы по серебру, золоту, украшение оружия, ковротка­чество, резьба по дереву, керамика. В монастырях, средоточии науки и просвещения, занимались живописью, изготовлением масок и ксило­графических досок. В стране почти не было дорог, только караванные тропы. Именно этими тропами между Канченджангой и Шишей Пангмой шли первые экспедиции к Эвересту. С 1921 по 1949 гг. англичанами было организовано семь эверестских экспедиций (если считать и две не­легальные одиночные попытки).

В октябре 1950 г. в Тибет вошла армия Китайской Народной Респуб­лики, хотя коммунистический Китай в специальном сообщении гаранти­ровал Тибету самоуправление3. Китайцы построили в Тибете сеть дорог, между Лхасой и Ченгду было открыто воздушное сообщение. Недоволь­ство местных жителей китайским присутствием вылилось в 1959 г. в восстание. После подавления восстания далай-лама и еще 20 000 чело­век покинули страну и бежали в Индию, Непал, Бутан. Тибетское пра­вительство было окончательно низложено. Тибет, занимающий террито­рию в 1,2 миллиона квадратных километров, большая часть которой лежит на высоте более 4000 метров над уровнем моря, был поделен на пять провинций. С созданием в 1965 г. Тибетского автономного района присое­динение Тибета к Китаю было закреплено юридически. Во время куль­турной революции в 1967 г. Тибет снова был охвачен волнениями. Начиная с 1979 г., китайское правительство путем кое-каких уступок (свобода торговли, свобода вероисповедания) пытается погасить недовольство тибетского народа. Только умиротворенный Тибет может стать опло­том против агрессии с юга и запада.


 

 

 

Силы гор простираются в высь и в ширь…

Умение гарцевать по облакам –

это от гор,

И умение поспевать за ветром –

тоже от гор.

Из сутры о горах и реках

 

 

Эверест – легенды и действительность

 

 

Домой

Освальд Оэльц, по прозвищу Бык, проснулся, когда первые лучи солн­ца заглядывали в крошечные окош­ки шерпского жилища. В глиняном очаге горит огонь. Утро. Вчера Бык захрапел сразу же, как только расположился на узкой лавке у окна. Сейчас ровно семь. Начинается но­вая жизнь. Через час мы должны быть в Тьянгбоче, оттуда самолет доставит нас в Катманду. Бык берет из оконной ниши свои брюки, выглядывает наружу. Холодный, ясный осенний день. На траве иней, горы к югу от нас покрыты снегом. Стада яков перегоняют вниз, к Намчебазару. Еще долго мы слышим бренча­ние их колокольчиков.

Стены Джомолонго

 

Бык молчит, но молчит так, что я читаю его мысли. После совме­стного пребывания в горах мы с ним часто разговариваем таким мане­ром. Сейчас, когда безрезультатно закончилась наша экспедиция на Ама Дабланг, Бык подавлен, он счи­тает, что не полностью выложился. Когда еще будет такая возможность? Бык любит свою работу. Он рабо­тает врачом в клинике, живет один, и если в перспективе нет увле­кательного путешествия, начинает хандрить.

Горная область Соло Кхумбу — совершенно особый мир. Здесь в го­рах можно было бы остаться, по­строить хижину и жить годы. Страна шерпов излучает покой и безмятеж­ность.

Говорят, что Ама Дабланг — прекраснейшая гора в мире. Мощно вздымается она прямо над домом, в котором мы ночевали, освещенная утренним солнцем.

Небольшой самолетик, стоящий на каменном пятачке в Тьянгбоче, разгрузился. Он привез несколько туристов в отель «Вид на Эверест» и должен отправиться обратно в столицу. На летном поле появля­ются отъезжающие. За яками, на­груженными ящиками, идет тощая пожилая женщина с ядовито-зеле­ными волосами, опираясь на две лыжные палки. Следом за нею шерпы несут на носилках больного гор­ной болезнью. А высота здесь едва 4000 метров. «Увидеть Эверест и умереть», — иронизирую я про себя.

Среди вновь прибывших еще од­на зеленоволосая, лет шестидесяти, пальцы унизаны кольцами. Явно за­нята тем, чтобы потратить деньги, которые скопил ее счастливый суп­руг. «Не правда ли, великолепно?» — восклицает она и беспрестанно щелкает затвором фотокамеры. Од­нако ее восторги относятся не к го­рам, не к пейзажу и не к людям, окружающим ее. Они обращены к отелю, самолету, к пустому кисло­родному аппарату. Что надо этим людям в Непале?

Вид на вершину Эвереста

с середины западного гребня

Еще 30 лет назад страна была недосягаема для иностранцев4. Вы­сочайшие горы мира, в течение со­тен лет защищавшие государства Гималаев от всех вторжений, при­влекли в последнее десятилетие сотни тысяч  альпинистов и туристов. Сегодня туризм здесь являет­ся важнейшим источником иност­ранной валюту. Непал становится азиатской Швейцарией. «Мы знаем, что наши горы представляют инте­рес для всего мира, — сказал Бирендра Бикрам Шах Дэва — моло­дой король Непала, обладающий почти абсолютной властью. — Мы пригласили весь мир приезжать и наслаждаться   нашими   красотами».

Я был в Непале более десяти раз. Я научился держаться в этой стране как настоящий непалец. Только в отношении гор я остался европейцем: настырным и честолю­бивым.

Вид на вершину Эвереста с северо-востока

 

Ужинаем мы с Быком в отеле «Вид на Эверест». Этот японский отель на высоте 4000 метров — Мек­ка для европейских и американских состоятельных буржуа. Беседуя у очага, вновь и вновь смотрим в окно на Лхоцзе, на Эверест. Вспоминаем, какое бесподобное чувство испыта­ли, покорив высочайшую гору мира. Мы с Быком это сделали в 1978 го­ду и теперь подмигиваем друг другу.

Эверест, мечта!

Комнаты отеля оснащены кис­лородными масками, в помещениях жарко натоплено. Снаружи, в ро­додендроновых деревьях воет ветер. Рядом с нами разглагольствует зеленоволосая: «Мои внуки будут страшно довольны, когда получат мои открытки из-под Эвереста». Когда администратор отеля сказал своим клиентам, что Бык и я были на вершине Эвереста, нас засыпали вопросами.

На первый из них: «Почему вы отважились на такое опасное пред­приятие?» Бык лаконично отве­тил:

 «Каждый человек нуждается в чем-то исключительном в эпоху, когда за деньги можно иметь все». Вопрос ко мне: «Вам было страшно?»

«Страх — наш постоянный спутник. Совсем без страха актив­но жить невозможно. В критиче­ские моменты он усиливается. Когда я взбираюсь на гору, у меня нет ни сомнений, ни забот. Я обстоятель­но взвешиваю свои возможности. Но страх все равно присутствует. Он естествен. Даже сознавая, что смерть это часть жизни, невозможно подавить в себе утробный страх

сорваться вниз или быть сме­тенным ураганом».

Вид на перевал Лхо Ла с юга

 

«Стали бы вы подниматься на восьмитысячники, если бы ваши успехи не интересовали общество?»

«Я начал лазить по горам в пять лет, и до последнего десятилетия обо мне мало кто слышал. За пер­вые двадцать лет занятий альпи­низмом я покорил около 2000 вер­шин в Европе и Южной Америке. Никто об этом не говорил, и од­нако же это доставляло мне удо­вольствие».

«Какое эксцентричное хобби! Что побуждает вас добиваться все более высоких результатов, мания величия?»

«Мальчишкой я облазил все го­ры у себя дома. Потом на велосипеде стал ездить в Доломиты, после этого — на мотороллере в Швейцарию к Северной стене Эйгера и к Маттерхорну. Сейчас, чтобы полностью выложиться, мне нужен Эверест или Южный Полюс».

«Не иллюзия ли то, за чем вы гонитесь», — интересуется один из гостей, психолог по профессии. «Может быть», — перебивает его Бык, вставая и идя к выходу. «Нам нужно в Кхунде, мы там ночуем». И, обратившись ко всем, добав­ляет: «Каждое сообщество идет к собственной погибели с иллю­зиями».

Наши инквизиторы качают голо­вами. Бык ухмыляется. Мы про­щаемся и выходим в темноту.

Вид на Эверест с севера

 

«Лишь в своих альпинистских буднях эти люди живут полноцен­ной жизнью. Когда мысль течет спокойно, кровь быстрее циркулирует в жилах, чувства обострены, весь человек становится более вос­приимчив, тогда он слышит голо­са природы, к которым до того был глух, видит красоту, которая от­крывается только отважным».

Такое понимание альпинизма, принадлежащее первооткрывателям Эвереста, не потеряло своего зна­чения и для нас. Прежде всего для Быка. Четыре недели в Непале сде­лали его моложе.

 

Катманду

На следующий день мы узнали, что билетов на самолет пока нет. Тогда мы решили дойти пешком до следующего аэродрома, в Лукле. Туристы проходят это расстояние за два дня. Преодолеть его за один день было нелегко, часть пути мы бежали, а последний отрезок шли уже в темноте. Разбитые, выдох­шиеся, добрались до отеля «Шерпская кооперация». Съедаем по кус­ку ячьего мяса, наслаждаемся уютом и теплом. До полуночи сидим у огня, беседуя, попивая пиво.

На другой день достаем два билета на первый рейс в Катманду. Своими настойчивыми требовани­ями мы вывели из терпения слу­жащего, ведущего список отъез­жающих, и он делает все, чтобы отправить нас побыстрее. И Бык, и я так спешим, что готовы в де­сятикратном размере заплатить за эти билеты. Меня поджимают сроки турне с докладами, Быка ждет рабо­та в клинике.

Ожидая посадки на краю прижа­той к склону террасы взлетного поля, Бык разговорился с двумя девушками-канадками. В самолете они сели рядом с нами, расска­зывали о своем путешествии по стране шерпов. Когда подлетали к городу и уже стали видны не­большие деревеньки, извивы ручь­ев,

Наоми Уэмура

тропинки, мы как-то неопре­деленно условились встретиться вечером. Однако, ступив на землю, мы тотчас забыли об этом свида­нии. Дел было по горло. Прежде всего надо было записаться на само­лет в Европу, а остальное время мы собирались употребить на то, чтобы получить разрешение на сле­дующую экспедицию. Есть в Кат­манду одна женщина, которая в этом плане все досконально знает: это Элизабет Холи, журналистка, живет здесь более 20 лет. Захожу в ее бюро  общества   «Вершины тигров» и тут же узнаю, что знаменитый японский альпинист Наоми Уэму­ра* получил разрешение на оди­ночное восхождение на Эверест зимой 1980/81 года. Новость прон­зила меня, как молния. Да это невозможно! Это же моя идея! Уже год я втайне вынашиваю ее. Что же делать? Моментально рождает­ся конкретный план. Нет, целая ла­вина планов проносится у меня в мозгу. Действовать нужно быстро. Уже в 1978 году, после Нангапарбата, я понял, что и Эверест мож­но пройти в одиночку. Потом эта мысль превратилась в твердое убеж­дение. Уверенный в том, что никто меня не опередит, я хотел отло­жить попытку на середину восьми­десятых годов. И вот меня обошли. Что же делать, чтобы до завтраш­него утра получить разрешение на мое соло? Во мне говорит в этот момент не только задетое само­любие. После неудачной экспеди­ции на Ама Дабланг мой организм испытывает потребность в предель­ной нагрузке.

Самая высокая гора земли, зимой, в одиночку — абсолютный рекорд альпиниста.

Однако как же мне опередить этого цепкого Уэмуру, который в одиночку на собачьей упряжке достиг Северного полюса и стоял уже на пяти из семи высочайших вершин всех континентов? Наоми Уэмура не только выдающийся аль­пинист, смельчак, вынослив, как шерпа. Он еще и авантюрист. Я встречался с ним в Токио в 1976 году, мы долго беседовали. Тогда мне стало ясно, что этот невысокий коренастый парень с обожженным всеми ветрами лицом способен вы­полнить все, что бы он ни задумал. Нас с ним роднит общность взгля­дов на альпинизм и на жизнь вообще. На этот раз Наоми оказался лов­чее! Чем больше я ему завидую, тем больше уважаю.

Надо что-то предпринять. Я должен быть первым.

Покрытый льдом и снегом за­падный гребень Эвереста все время стоит у меня перед глазами, и я спрашиваю у Лиз Холи, есть ли на­дежда получить разрешение на послемуссонное время 1980 года?

Она полагает, что это не иск­лючено.

Но западный гребень бесконеч­но длинен и чрезвычайно подвер­жен осенним штормам. Там мои шансы равны нулю.

 «А что еще?»

«На другие маршруты разре­шений не будет».%

Пойти с севера? Но это из Ти­бета, а китайское правительство до сих пор выдавало разрешения только после тягостных перего­воров на самом высоком государ­ственном уровне. Я понимаю, что для одиночного восхождения се­верный гребень является единст­венным подходящим маршрутом. Так называемый обычный путь — из Непала через Западный цирк ледника Кхумбу и Южное сед­ло — исключается из-за сильной разорванности ледопада на Кхумбу. Опасный ледопад проходят с по­мощью шерпов, для полного соло он не подходит. Восточная стена еще не пройдена. А вот тибетский северный гребень был пройден анг­личанами чуть ли не до самой вершины еще в двадцатые годы. Там можно пройти и в одиночку. Я взволнован, как на экзамене на аттестат зрелости. Но это не па­рализует, а мобилизует меня. На­дежда окрыляет, радостные картины встают передо мной. Мне все время вспоминаются выдержки из старых альпинистских книг, как будто я их когда-то выучил наизусть, чтобы теперь опереться на них, принимая решение.

«Одна хорошо акклиматизиро­ванная связка может дойти от Ронгбукского лагеря до вершины за шесть дней».

Это мнение Мэллори. В памяти всплывает и другое его высказы­вание:

«Двоих слишком мало, так как один человек не сможет оказать помощи, если со вторым что-то слу­чится».

Следовательно: двое — это слиш­ком много! Да, один — вполне достаточно, если этот один подни­мется на Северное седло, если будет время на спуск и если он готов умереть, когда это станет неиз­бежным.

«В Гималаях все слишком ог­ромно. В этих гигантских горах непогода длится долго. Соответст­венно нужно длительное время, что­бы установилась хорошая погода, благоприятная для восхождения. Здесь возможности для человека хуже, чем в других горах. Солнце жжет сильнее, штормы злее, подхо­ды длиннее.  Все здесь чрезмерно».

До сих пор никто еще не искал на Эвересте неблагоприятных погод­ных условий в качестве дополни­тельного    спортивного    требования.

Сейчас — после того, как фаза первовосхождений на восьмитысяч­ники закончилась, когда пройдены отвесные стены, когда ходят без кислородных аппаратов, — должны начаться первые зимние восхож­дения. Логическое развитие этой идеи — Эверест зимой и в оди­ночку. Отсюда новая мысль: а раз­ве в восточных и центральных Ги­малаях нет лета — муссонного времени, самого неподходящего для восхождений? Во время муссона, с конца мая до середины сентября в высокогорье почти непрерывно идет снег, гремят лавины, из-за тумана невозможна никакая ориентировка. Конечно, зимой гораздо холоднее, но зато декабрь и ян­варь, два месяца, предоставляемые властями Непала для зимних вос­хождений, при полярном холоде и ураганных ветрах отличаются, как правило, прекрасной погодой в том смысле, что в это время здесь мало снега, невелика лавин­ная опасность, нет палящего зноя. Муссонное время на Эвересте куда хуже.

Из двадцати высочайших вер­шин мира тринадцать целиком или частично расположены на террито­рии Непала. Для восхождения на эти горы нужно предварительно получить разрешение, во время самого восхождения подчиняться предписаниям. На экспедицию, пред­принятую в муссонное время, эти правила не распространяются. Вес­ной 1979 года правительство опуб­ликовало новый список так назы­ваемых разрешенных вершин. Те­перь число вершин, на которые мож­но совершать восхождения, доходит до сотни. На высочайшую гору мира разрешается обычно две, а в виде исключения четыре экспеди­ции в год: одна в домуссонное вре­мя, одна в послемуссонное, третья и четвертая допускаются, если ко­манды идут разными маршрутами. Осенью 1979 года должны быть выданы, кроме того, разрешения на зимние восхождения. А почему бы еще и не на муссонное время? Само разрешение стоит 1200 долларов. Это немного для того, кто платит, сравнительно с общими затратами примерно в 100000 долларов, но возможно достаточно для правительства, чтобы использовать и лето для приезда альпинистов в страну. Непал нуждается в вос­хождениях, получающих мировой резонанс. Может быть, в Министер­стве туризма только и ждут моего предложения.

Непал — слаборазвитая стра­на с небольшой сетью шоссейных дорог. Большая часть его 14-мил­лионного населения работает но­сильщиками. Носильщикам нужна работа, в том числе и летом. Если мое восхождение в муссонный пе­риод окажется успешным, пойдут и другие группы. Летние восхож­дения привлекли бы посетителей прежде всего в самый глухой, северо-­западный район Непала. Расстояния в Непале измеряются количеством ходовых дней, и отдаленность оцени­вается большими деньгами. В экс­педиции обычно работает несколь­ко сот, а то и тысяча носильщиков. А подходы далеки, они занимают иногда несколько недель. Таким об­разом, нет никаких оснований от­казывать мне в моей попытке муссонного восхождения.

Я иду по городу, мечтаю, строю планы. Потом спохватываюсь. Надо получить разрешение на лето 1981 года. В сопровождении Бобби Чхетри, менеджера «Маунтэн трэвэл» («Горный туризм»), ведущей турист­ской организации в Катманду, я иду к господину Шарма в Мини­стерство туризма. «Маунтэн трэвэл» организует не только туристские, но и альпинистские экспедиции, и мой друг Бобби мог бы провести   необходимую подготовку здесь в стра­не, если бы я получил ответ еще до отъезда в Европу.

Разрешения на муссонное время мне не дали. Однако идея одиноч­ного восхождения вызвала такую заинтересованность, что мои надеж­ды вновь воскресли. И не без осно­ваний: господин Шарма пообещал мне, правда, неопределенно, раз­решение на восхождение осенью 1980 года по западному гребню. Я написал ходатайство, приложил нужные данные, карту-схему, сроки восхождения.

Теперь, имея это устное обе­щание, я чувствовал себя нахалом, желающим совершить путешествие на луну.

Я очень хорошо понимаю, на­сколько малы шансы взойти на Эве­рест по этому длинному и утоми­тельному, открытому западным вет­рам гребню. Тем не менее я веду себя так, будто мне любое пред­приятие по плечу. В эти дни, кур­сируя между Министерством ту­ризма, «Маунтэн трэвэл» и бюро Лиз Холи, я все время ловлю себя на «нелегальной» мысли перебрать­ся через перевал Лхо Ла в Тибет в долину Ронгбука и попытаться оттуда взойти на Эверест по старому пути англичан. Лиз Холи легко раз­гадала мои мысли, и я тут же узнал от нее, что скоро должна открыть­ся непальская граница у Кодари. Это был бы самый удобный и, конеч­но, самый дешевый путь в Китай, в Тибет, к Эвересту.

Но как посмотрело бы китай­ское правительство на мое лишенное идеи и политических мотивов намерение взойти на Эверест в оди­ночку, совершенно приватно?

 

Катманду принадлежит к числу тех городов, которые неизменно вызывают во мне желание побро­дить, побездельничать. Здесь тесно, грязно, все полно оживления. Я не знаю другого города, который имел бы столь сильный запах жизни. На старом базаре, наполненном зво­ном велосипедных звонков, с утра до ночи без малейшего перерыва дви­жется плотный людской поток, зло­воние от гнилых овощей, запах пряностей и курильниц смешивается со смрадом экскрементов и мочи. В удобной позе лежит посреди улицы белый бык, жующий жвачку. Я обхожу его, как и все остальные, как будто это спящий хищник. Бык почитается священным, и каждый проходящий остерегается его потре­вожить, не говоря уже о том, чтобы согнать с места.

Захожу в лавку «Два снежных льва» к моему старому другу Гиальт-сену, тибетцу, ушедшему из Тибета в 1959 году, с далай-ламой. Как и я, он говорит на пиджин-инглиш. Он тут же велит принести чай, зная, что разговор предстоит долгий. Я страстный собиратель всего тибет­ского и не могу устоять перед его сокровищами. Самые лучшие вещи он держит, разумеется, дома, а не в лавке. На этот раз это два ста­ринных тибетских ковра, на нату­ральных красителях и в прекрасном состоянии.

Вечером захожу посмотреть их. Его жена специально для меня го­товит мо-мо, изысканные пельмени с мясом и овощами. Ковры велико­лепны, но дороги.

«Сейчас стало трудно, — говорит Гиальтсен. — Китайцы никого не пропускают через границу. Недавно были убиты два торговца, везшие контрабанду».

На одном из ковров изображена таинственная тантра*, оккультные знаки и точки на человеческом теле. На втором — всякие животные, феникс, снежные леопарды среди облаков и горных пиков. Я очарован этими работами. Я должен их при­обрести.

Горные пики из шерсти тут же напоминают мне мою утопическую идею об одиночном восхождении. И я спрашиваю Гиальтсена таким тоном, как будто мое путешествие в Тибет — дело решенное.

«А в Лхасе еще остались брон­за, ковры, древности?»

«Да, — говорит он, — в Тибете все гораздо дешевле. Только нужно суметь живым перейти через гра­ницу». Он усмехается.

«Ты альпинист. Там наверху да­же у китайцев нет пограничников».

Я на минуту представил себе, как я иду через Эверест с рюкзаком, полным контрабандных товаров, и рассмеялся.

«Видишь ли, я поеду в Тибет совершенно официально. Через Ки­тай, с разрешением. Так что мне не надо будет ничего вывозить тайно».

«Ты думаешь, китайцы пустят тебя?»

«Конечно, — подбадриваю я сам себя. — Это только вопрос вре­мени».

«Непременно навести моих род­ственников в Лхасе. Они, может быть, помогут тебе».

Вот и Гиальтсен говорит так, будто разрешение уже лежит у меня в кармане. Я иду в отель с двумя коврами под мышкой и пытаюсь вообразить себе Лхасу. Звездное не­бо там, должно быть, еще ярче, чем над ночным Катманду. Какое-то наваждение с этим Тибетом. Я мечтал о нем еще в детстве, прочи­тав книгу Генриха Харрера. У меня такое чувство, что без Тибета мне не прожить. Я стремлюсь туда, как будто там моя прародина. Тибетцы убеждены, что человек впервые по­явился именно на этом плоско­горье, окаймленном девственными горами. В Тибете лежит сердце ми­ра — священная гора Кайлас. Мне приходит в голову дикая мысль: те­перь, когда люди на Западе охвачены страхом перед последним взрывом, который уничтожит все, не самое ли время вернуться в колыбель мира?

 

Почти сказка

Ночью мне приснился странный сон. В дымной пастушьей хижине моя мать по какой-то тонкой тетради читает мне историю первой экспе­диции на Эверест. Мне снится, что я тоже иду с Брусом, Нортоном и Мэллори. Проснувшись, я вспо­минаю, что 30 лет назад мать и в самом деле читала мне сагу об Эве­ресте. В горной долине Гшмаген, где мы детьми проводили летние каникулы, мы вечер за вечером за­слушивались этой историей.

Эверест лежит на границе между Непалом и Китаем. До 1920 года европейцам был запрещен въезд как в одну, так и в другую страну5. Только в 1920 году далай-лама, глава тибетской церкви в Лхасе, впервые дал разрешение на прове­дение экспедиции к этой таинст­венной горе.

Все, что знали в то время об Эвересте, было почерпнуто из сооб­щений геодезистов Индийской топо­графической службы. Они проникали в страну, маскируясь под палом­ников, монахов или торговцев. Свои наблюдения они записывали под покровом темноты и маленькие бумажные свитки прятали внутрь своих молельных мельниц. С помо­щью компаса они измеряли место­положение гор и рек, высоты опре­деляли термометром по точке кипе­ния воды. Ни один человек не подо­шел в то время к Эвересту ближе, чем на 80 км.

Эверест заслонен от взоров це­пью других гор, и ни один исследователь в то время не ступал на его огромные ледники. Его оторванность от обжитого мира и молва о древ­нем ламаистском «монастыре из снега», служители которого сторо­жат троны богов, возбуждали лю­бопытство всех горовосходителей. Лишь во время военного похода в 1904 году его руководителю Фрэн­сису Янгхазбенду впервые удалось вырвать у далай-ламы согласие на восхождения в тибетских Гималаях6.

Итак, англичане вбили себе в го­лову, что именно они должны пер­выми покорить Эверест. За сто лет до этого они с той же мыслью атако­вали вершины в Альпах. Путь с юга, через Непал, был бы короче, однако это гималайское ко­ролевство было в то время еще закрыто для иностранцев. А Индия была в то время британской коло­нией.

Доктор Келлас, опытный иссле­дователь Гималаев, изучил возмож­ности подхода к северному под­ножию Эвереста из Дарджилинга через Тибет, и в 1913 году моло­дой армейский офицер Джон Ноуэл без разрешения отправился в Ти­бет. Одетый, как местный житель, он подошел к Эвересту на рассто­яние примерно в 60 км.

В 1921 году состоялась первая экспедиция. Она шла длинным окольным путем, через Сикким и Тибет к Ронгбуку, к окутанному преданиями монастырю у северно­го подножия Джомолунгмы, как на­зывают Эверест тибетцы. В соста­ве альпинистской группы этой экс­педиции был Джордж Лей Мэллори, один из талантливейших британ­ских альпинистов того времени. На базаре в Дарджилинге наняли шер­пов из глухих уголков Непала, ко­торые должны были тащить грузы экспедиции по дорогам, ущельям и перевалам Тибета.

Поход начался в середине мая. Европейцы тяжело переносили влажную тропическую жару. Доро­гу местами преграждали оползни. Шоссе вскоре сменились проезжи­ми дорогами, проезжие дороги — караванными тропами, которые лепились к скалам высоко над ущельями. Мулы индийской ар­мии

Доктор Келлас

отказались идти, пришлось использовать тибетский вьючный скот. Доктор Келлас, врач экспеди­ции, перенес сердечный приступ за 600 км до Ронгбука. Наконец, достигли ламаистского «монастыря из снега», одного из самых высоко­горных монастырей в мире. К этому святому месту паломники шли пеш­ком иногда месяцами.

Разбили лагерь выше монасты­ря. До Эвереста оставалось всего 30 км. Задачей экспедиции была основательная разведка. Надо было найти самый легкий путь подъема на гору. Только в этом случае мож­но было рассчитывать на успешное восхождение.

«В Альпах сейчас ищут наиболее сложные маршруты. Так как там даже Маттерхорн ежегодно по­сещают сотни людей, то удовлетво­рять потребность в острых ощу­щениях можно только на нехоженых путях. Но Эверест не позволяет с собой такого обращения. В его безвоздушном пространстве дышать так тяжело, что только самые лег­кие склоны могут дать какую-то надежду на успех. Вот почему пер­вое лето должно быть посвящено основательной разведке» — так оп­ределил Янгхазбенд цели экспеди­ции. Да фактически она и не была готова к восхождению.

Сначала был исследован лед­ник Главный Ронгбук. Джордж Мэл-лори нашел такое место на нем, с которого удалось заглянуть на юг. Он увидел там ужасающий ледопад. Гигантскими глыбами дыбился там ледник Кхумбу. Нагромождение льда вызвало у Мэллори содрогание. Верхняя часть ледника

 

Джордж Лей Мэллори

ему не бы­ла видна, и Мэллори решил, что трещины полностью преграждают путь в верхнюю часть долины и что под­ход к Эвересту с Западного цирка невозможен.

Прошло два месяца, прежде чем эспедиция нашла проход на ледник Восточный Ронгбук. Они не заме­тили узкую перемычку, связываю­щую оба ледовых потока. Сделав обход в несколько сот километров, через долину реки Кхарты,

Мэллори и Ирвин   в Тибете

группа в конце сентября подошла к под­ножию Северного седла. В конеч­ном счете Мэллори и еще два альпиниста пробились через ура­ганные ветры до высоты 7000 мет­ров. Оттуда они увидели возможный путь к вершине. Мэллори был дово­лен: Эверест можно «взять».

Едва экспедиция вернулась в Лондон, Эверестский комитет на­чал новые приготовления, и в мар­те 1922 года началось первое на­ступление на гору.

Из Дарджилинга вышла неболь­шая армия. Она состояла из 13 анг­личан, 160 высотных носильщиков, в ее распоряжении было более 300 вьючных животных. Руководил экспедицией бригадный генерал Чарлз   Брус. В состав экспедиции входили лучшие британские альпи­нисты: Нортон, Сомервелл, Финч, Мэллори. Брус имел за плечами сорокалетний опыт восхождений в Альпах и Гималаях. Никто лучше его не знал, как вести себя с мест­ным населением: он 30 лет про­служил в гуркхском полку.

Участники экспедиции 1922 года: (первый ряд слева направо) Мэллори, Финч, Лонгстафф, генерал Брус, Страт, Кроуфорд;

(второй ряд слева направо) Морсхед, капитан Брус,

Ноуэл, Вейкфилд, Сомервелл, Мор­рис, Нортон

 

В районе Эвереста до мая длит­ся зима, а уже в июне туда при­ходят муссонные штормы с Индийского океана. Теплые ветры де­лают снег и лед непрочными. Таким образом, в распоряжении экспеди­ции было слишком мало времени. Дорог был каждый день, каждый час. На пути к вершине выстроили цепь небольших высотных лагерей, оснащенных палатками, провиан­том и спальными мешками.

Капитан Финч разработал ост­роумный план восхождения с кисло­родными аппаратами, которые долж­ны были облегчить альпинистам дыхание на большой высоте. Дома в Англии он проделал опыты над самим собой, закрываясь в камере с низким атмосферным давлением. Подача воздуха в камеру регули­ровалась снаружи. Финч сидел в камере, из которой медленно выка­чивали воздух до тех пор, пока давление не доходило до уровня давления на высоте 8880 метров. Он провел два опыта: без подачи и с подачей кислорода. В опыте без кислорода он ощущал бешеное сердцебиение, давление на голову и уши, потерял сознание. После подачи кислорода все соматиче­ские явления прекратились. Во вре­мя   опытов за ним вели наблюдение два врача. Тесты однозначно свидетельствовали о том, что, начи­ная с высоты 9100 метров, человек может выжить только с помощью подачи кислорода из кислородного аппарата. С резиновым мундшту­ком во рту, по которому поступал кислород, Финч чувствовал себя в  барокамере свежим и бодрым.

В легких стальных цилиндрах по 15 килограммов на человека Финч и его товарищи, впервые в ис­тории альпинизма несли на гору кислород.

На преодоление ледопада Север­ного седла ушло несколько дней. Лагерь IV был разбит на седле, почти на высоте 7000 метров. Сразу после лагеря IV шел относительно простой участок, а дальше начина­лись новые трудности. С высоты 7600 метров движение вверх стало почти невозможным из-за жестоко­го мороза и сильного ветра. Морсхед страдал от тошноты, Мэллори, Нортон и Сомервелл получили обморожения. Несмотря на это, все, кроме Морсхеда, продолжали подъ­ем. На высоте 8230 метров из-за от­сутствия кислорода и невероятного холода они вынуждены были по­вернуть назад. Несколько дней спу­стя Финч и Брус-младший достигли высоты 8321 метр.

Вторая связка экспедиции 1922 года во время спуска

«Хотя по прямой оставалось каких-нибудь 500 метров, идти до вершины нужно было не менее 800 метров, — рассказывал Финч позднее. — Мы были так близко, что можно было видеть отдельные камни небольшого осыпного бугра на самой вершине. Мы испытывали тан­таловы муки, так как, ослабев от голода и борьбы, не в состоянии бы­ли подниматься дальше. Мне было ясно, что если мы пройдем еще хо­тя бы 150 метров, мы не вернемся назад живыми».

Базовый лагерь между тем был похож на военно-полевой госпиталь. И тем не менее Мэллори и Сомер­велл предпринимают еще одну по­пытку. Когда они с другими члена­ми экспедиции и носильщиками лезли по крутым склонам ледопада, произошло несчастье.

 

Восхождение на Чанг Ла (1922)

«Мы никогда еще не встречали более плохого снега. Было солнеч­но и безветренно. Говорили мало. Было слышно, как работали легкие.

Тишину   вдруг   нарушил   какой-то непонятный   нам,   пугающий   звук.

Райнхольд Месснер в 1977 году во время испытательного полета на высоте 9000 м без кислородной маски

Он был резкий, мощный и в то же время мягкий, как взрыв нерастертого   пороха.   Никогда   раньше   не слышал я в горах такого звука. И все сразу поняли, что это такое, как буд­то слышали его каждый день. Спус­тя мгновение я увидел, как ровная снежная поверхность рядом со мной покрылась   рябью   и   раскололась. Я    сделал    несколько    отчаянных шагов, пытаясь выскочить на берег потока, однако медленно стал дви­гаться вниз, влекомый силой, всякое сопротивление которой бесполезно. Мне удалось лишь повернуться так, чтобы не лететь головой вниз. Не­сколько  секунд  мне  казалось,  что опасность   невелика,   так   как   снег плавно увлекал меня за собой. Потом веревка натянулась и дернула меня назад. Снежный вал накрыл меня, и я решил, что все кончено. Воспо­минания  обо  всем  прочитанном  и слышанном о лавинах пронеслись у меня в мозгу. В качестве лучшего средства     спасения     предлагалось делать     плавательные     движения. Я протиснул руки   над  головой  и сделал нечто вроде этого. Под сне­гом,   где   нет   никаких   ориентиров для сравнения, я не был в состоянии судить о скорости. Не обращая ни на что внимания, я боролся с нака­тывающимся на меня снегом. Через несколько    мгновений    последовал удар, и я ощутил нарастающее дав­ление  на  тело.  Я уже  спрашивал себя,   насколько   сильно   я   зажат, когда лавина остановилась. Руки у меня были свободны, ноги находились близко от поверхности. После непродолжительной борьбы я осво­бодился и с ужасом, не дыша, стал смотреть на успокаивающееся снеж­ное пространство. Привязанная к груди веревка была натянута, из че­го я заключил, что шедший за мной носильщик погребен в снегу. Как же я был удивлен, когда он вдруг появился невредимый. Сомервелл и Кроуфорд также освободились и стояли вблизи меня, хотя они шли выше на целую веревку. Из их рассказов позднее выяснилось, что с ними происходило то же, что и со мной. Но где остальные?»

Наихудшие опасения Мэллори подтвердились: семь носильщиков были мертвы. О дальнейшем подъеме не могло быть и речи.

Убитые горем, альпинисты верну­лись в Дарджилинг. Мэллори взял всю ответственность на себя. Он так ответил на нападки:

«Эверест лежит вне сферы обыч­ного контракта, вне денежных отношений. Носильщики были равно­правными участниками экспедиции и умерли, честно выполняя обязан­ности, которые сами на себя взяли».


После этого в печати с новой силой разгорелась дискуссия о це­лесообразности подобного меро­приятия. Какой смысл, спрашива­ли газеты, в этом подъеме на Эве­рест? Он стоил не только человече­ских жизней, лишений и страданий, но и очень

Первая связка экспедиции 1922 года

много денег. А польза для общества равна нулю. Альпи­нисты попытались объяснить, ради чего они это делали.

«Потаенной целью нашей дея­тельности является желание по­больше узнать о собственных воз­можностях. Когда мы выполняем тяжелую задачу, мы подбираемся к границе наших возможностей. Никто пока не знает, где этот предел».

Альпинисты писали еще вот о чем: «Смысл нашего существова­ния это в конечном счете радость жизни. Мы живем не для того, чтобы есть и зарабатывать деньги. Многие из нас знают по собственному опыту, что горовосхождение вели­чайший источник радости. Как пре­красно состязаться с горой, пробо­вать свои силы на естественных пре­пятствиях и ощущать, как челове­ческий дух одолевает мертвую материю».

Расширение пределов человече­ских возможностей, радость от преодоления чрезмерных нагру­зок, тесная связь с природой — эти мотивы гималайского альпинизма сохраняют свою ценность и до сих пор. И по-прежнему остается ак­туальным этический вопрос исполь­зования местных жителей, непре­менных участников любой опасной для жизни экспедиции. Дело в том, что для них это желанный источник заработка.

Спустя два года, в марте 1924, из Дарджилинга через тропический лес Сиккима двинулась новая эверестская экспедиция. Худощавый, похожий на мальчика Мэллори сно­ва здесь, в третий раз. Брус и Нортон руководили экспедицией, как военной операцией. Была вы­строена цепь лагерей, но на этот раз люди были захвачены врас­плох холодами, доходящими до 30°, и мощными снегопадами, и это в мае — самом «экспедиционном» ме­сяце в Гималаях. Команды дваж­ды вынуждены были отступать из всех высотных лагерей и спускаться в базовый лагерь. Спуск в снежную бурю и в условиях лавинной опасно­сти стоил жизни двум носильщикам. Когда в последние дни мая на­ступила, наконец, хорошая погода, экспедиция была ослаблена. Несмотря на это альпинисты еще раз поднялись во все высотные лагеря вплоть до самого верхнего — на Се­верном седле. Преодоление ледо­вого камина на стене Чанг Ла было блестящим достижением тогдаш­него ледолазания. Удалось даже ус­тановить штурмовой лагерь на высо­те 8145 метров. До этого большин­ство специалистов по высотной физиологии считало это невоз­можным.

4 июня при идеальной погоде Нортон и Сомервелл вышли на штурм вершины. У Сомервелла на­чался мучительный высотный ка­шель. Приступы удушья вынудили его отказаться от дальнейшего подъема. Нортон один пошел даль­ше и дошел без кислородной маски до высоты 8572 метра — рекорд, который оставался непревзойденным более 50 лет. После этого он повер­нул назад. Экспедиция отказалась от дальнейшего подъема.

 

Джорджа Лея Мэллори я любил еще в 60-е годы, в те времена, когда я проходил труднейшие маршруты своей альпинистской карьеры. Я любил его, как и ан­гличанина Альберта Фредерика Маммери — пионера Нангапарбата, за страстные выступления про­тив применения искусственного кислорода. В те времена, когда ин­дустриализация альпинизма лишь начиналась и когда применение технических средств в общем рас­ценивалось как прогресс, оба они были против того, что мы сегодня признаем «честными средствами».


Среди ледяных башен ледника Восточный Ронгбук

 

Они уже тогда понимали, что с при­менением технических приспособлений мы в чем-то существенном об­крадываем себя. Позже таким же образцом стал для меня Пауль Пройс, осуждавший применение скальных крючьев. Для меня, как и для этих людей, альпинизм — это лазание собственными силами. Мы живем в технизированном мире. На нашей планете мало осталось сво­бодного пространства, где можно забыть индустриальное общество и беспрепятственно испробовать свои силы и способности. Каждый из нас тоскует по первобытному образу жизни, при котором можно всту­пить в единоборство с силами при­роды и познать при этом самих себя. Вот почему я за чистое отно­шение: человек — гора. И не хочу портить мое единство с горой техническими средствами. Живя в мире бетонных пустынь, в мире разоб­щенности, шизофренически остроумной управленческой или техниче­ской компьютеризации, я нуж­даюсь в таком противовесе, как гора.

 

Кто не понимает моего отчаяния, кто осуждает мою философию «соб­ственных средств» — пусть совершит путешествие в базовый лагерь под Эверестом на ледопаде Кхумбу. Там он увидит мусорную кучу длиной с километр, которую остави­ли после себя передовые альпи­нисты Запада со своей чертовой техникой. И тогда он поймет меня.

 

 

Подъем по камину на стене

Чанг Ла (1924)

 

Мэллори и Ирвин

Следующей попытке суждено было окончиться трагедией.   Штурмовая связка Мэллори — Ирвин не верну­лась. Об их трагическом исчезнове­нии написаны горы литературы. При этом все время обсуждается вопрос, достигли они вершины или нет.

Надеясь вскорости увидеть Эве­рест с севера, я начал систематизи­ровать все, что знал об этой истории. Я поймал себя на мысли, что мне хочется верить, что Мэллори и Ир­вин сорвались на спуске с вершины, а не замерзли, поднимаясь на нее. Мне очень хотелось так думать, хотя сам Мэллори написал после одной из попыток:

«Успех... Это слово здесь совер­шенно ничего не значит...»                                                    Говард   Сомервелл

 

Утром 6 июня 1924 года Мэллори и Ирвин начали подъем с Северного седла. У каждого был рюкзак весом около 12 килограммов. Была пре­красная погода. Они быстро дошли до лагеря V. Там Мэллори записал в дневнике:

«Здесь наверху ни малейшего ветра, похоже, что у нас есть шансы».

На следующий день они дошли до лагеря VI. Оделл и шерпа Ньима в это время поднялись в лагерь V. 8 июня Мэллори и Ирвин вышли из лагеря VI для решающего броска на вершину. Оделл один поднялся в лагерь VI. Около полудня он уви­дел две крошечные фигурки высо­ко вверху на острие гребня.

«Туман вдруг рассеялся надо мной, вершина очистилась. На снежном пятачке под предпоследней ступенью перед вершинной пирами­дой я обнаружил черную точку, ко­торая приближалась к скальному уступу. За первой двигалась вто­рая точка. Первая начала проходить крутой участок. В то время как я стоял и пристально вглядывался в них, все опять, к сожалению, за­крылось туманом».

Оделла удивило, что Мэллори и Ирвин к 12.50 находились еще так низко. Однако он не мог точно сказать, на первой или на второй сту­пени он их видел. Мэллори пред­полагал быть у второй ступени не позднее 8 часов. Вторая ступень на­ходится у подножия вершинной пирамиды и является началом короткого, покрытого фирном клю­чевого участка северо-восточного гребня. Оделл также не мог точно сказать, мог ли второй по связке догнать первого.

Сообщение Оделла является одним из ключей к тайне исчез­новения этой двойки. Оно не удов­летворяет меня. Где же истина? Оделл спустился в нижний лагерь, чтобы освободить место в верхнем на тот случай, если Мэллори и Ир­вин все же вернутся. Сквозь летя­щие клочья облаков ловил он бли­ки на гребне, увидел огненный за­кат солнца — и больше ничего. К ночи мощные порывы ветра грози­ли сорвать палатку. Нечего было ждать, что Мэллори и Ирвин вер­нутся рано. Путь до вершины долог. Кто знает, где их настигла темнота: на пути к вершине или при спуске. Медленно тянулась ночь. В нижних лагерях все напряженно всматри­вались в склон, надеясь увидеть какие-нибудь признаки восходи­телей. Слабый лунный  свет, отражающийся от снежной поверхно­сти вершины, мешал увидеть свето­вой сигнал, даже если он и был. К тому же никто не знал, были ли у них с собой лампы или факелы. Твердо известно лишь то, что сред­ства сигнализации были в последнем лагере: много лет спустя альпини­сты нашли их остатки среди разбро­санного   имущества   этого   лагеря.

Мэллори и Ирвин перед своим последним подъемом (1924)

 

Ночью поднялся ветер, похоло­дало. К утру буря стала еще силь­нее. Носильщики, находившиеся в лагере V, совсем закоченели и лежа­ли не шевелясь. Лишь один Оделл, мучимый сильным кашлем, без кислородной маски, еще раз вышел на поиски. Дважды он поднимался до высоты 8220 метров — в надежде обнаружить хоть какой-нибудь след своих товарищей. Пол­ностью убедившись в бессмысленно­сти всех усилий, он вернулся.

«Прежде чем покинуть палатку, я бросил последний взгляд на вер­шину, проглядывавшую сквозь летя­щие облака, — писал он позже. — Суровым и холодным показался мне ее лик. На мои вопросы о друзьях насмешливым ревом ответил шторм.

Вершинная башня Эвереста одно из самых неприютных мест на земле, особенно когда ветер хле­щет по ее угрюмым склонам. Су­ров этот ветер, преградивший путь нашим товарищам».

Оделл пока еще не спрашивал себя, как и где они погибли. С ла­маистской покорностью он принял этот факт. «Может быть, мы осквер­нили святыню?» Но потом он снова всматривался в вершину и чувство­вал   ее   умиротворяющее   дыхание.

«Кто приблизится к ней с мо­литвой, того она примет без сопро­тивления, тот должен достичь самой высокой и самой святой точки жертвоприношения. Друзья задер­живаются, потому что они закол­дованы».

Должно быть, Мэллори и Ирвин сорвались или, что мне кажется более вероятным, замерзли. Вопрос, достигли они вершины или нет, волнует меня сейчас так сильно, что я всю ночь читаю старые книги об Эвересте, которые мне дала Лиз Холи. В дневнике Сомервелла есть такая запись:

«Мэллори и Ирвин погибли. Это печальная очевидность. Что же: все наши усилия и жертвы бесполезны? Нет, утрата этих вы­дающихся людей это часть цены, которая должна быть заплачена за то, чтобы в мире сохранялся дух риска. Никто не может сказать, что жизнь, отданная в борьбе с при­родой, потрачена зря».

Упорный Мэллори, человек, сде­лавший больше, чем все остальные, чтобы открыть тайну Эвереста, тот, чья воля являлась движущей силой трех экспедиций, — стал легендой. Каков же он, этот человек? Товари­щи характеризуют его так:

«Мэллори был необыкновенным человеком. Физически он был для нас идеалом альпиниста.

Он смот­релся очень хорошо. Если у муж­чины в 37 лет такое замечательное мальчишеское лицо, это говорит о несокрушимом здоровье. Его мус­кулистая фигура была создана для неутомимой деятельности. Никто не шел вверх таким легким летящим шагом, как он. Еще искуснее был он на спуске, показывая и большую тренированность, и высо­кую технику.

Талантлива была и его душа, душа истинного альпи­ниста. Его сила воли была неистощи­ма. Никогда не было видно, устал он  или нет, он всегда был готов выполнить все, что требовалось. Он был душой любого предприятия, в котором участвовал. Победа над Эве­рестом была его святым призва­нием, и он посвятил ей месяцы тяже­лой работы.

Записка, оставленная Мэллори Ноуэлу

Оделу, с просьбой следить за его

восхождением на вершину

Мэллори имел сильное, хорошо тренированное тело, и по физиче­ским данным он превосходил жите­лей высокогорных деревень (выше 3600 м), хотя, конечно, не был так хорошо, как они, приспособлен к высоте. В его душе горел огонь, который гнал его к предельным на­грузкам, не позволяя праздного вре­мяпрепровождения. Именно этот огонь вынудил его пойти на тот последний штурм».

Из этого описания можно заклю­чить, что Мэллори был по природе нетерпелив — это могло отразить­ся на его взаимоотношениях с Ирви­ном, что проливает некоторый свет на причины трагедии.

«Ирвину было всего 22 года, это был почти мальчик. Однако среди взрослых он держался со скром­ностью равного. Широкие плечи и сильные ноги свидетельствовали о том, что он не зря был в команде гребцов Оксфордского университе­та. Его альпинистский опыт огра­ничивался горами Великобритании и одним восхождением на Шпицбер­гене. Мэллори выбрал его для глав­ного штурма, видимо, за ловкость и сноровку. К тому же никто лучше Ирвина не умел обращаться с кислородными аппаратами».

Сначала Мэллори и Сомервелл отказались от искусственного кислорода. В 1922 году они вместе с Нор­тоном поднялись без кислорода до 8200 метров. Они считали, что есте­ственные способности человека надежнее, чем искусственные сред­ства. Что бы там ни было, лучше всего полагаться на возможности собственного организма, который вовремя подскажет, не переступил ли человек пределов своих сил. Искусственные же средства ставят человека перед гибелью, если аппа­ратура внезапно откажет. Несмотря на эти мудрые мысли, Мэллори пред­принял свою последнюю попытку с кислородными аппаратами. Он вы­работал план восхождения, соеди­нявший преимущества всех точек зрения. Этот план был принят единодушно.

Когда участники экспедиции вернулись в Англию, началось не­скончаемое обсуждение вопроса, покорена ли вершина Эвереста или нет. Компетентные мнения основы­вались на дневниковых записях, на сообщениях Оделла о том, что он видел собственными глазами, на общеизвестной информации о вы­сотных проблемах северной сторо­ны Эвереста.

Хиллари и Тенцинг в лагере IV на спуске с вершины в 1953 году

Постепенно загадка Мэллори и Ирвина увлекла меня больше, чем собственное предстоящее одиноч­ное восхождение.

После исчезновения должно бы­ло пройти восемь лет, прежде чем далай-лама выдал разрешение на новую экспедицию в Тибет. Боже­ственный владыка и его советники отнеслись с порицанием к экспеди­циям 1922 и 1924 годов, закончившимся гибелью людей, и вернулись к политике изоляции. В 1932 году, однако, Тибет уступил настояниям политического представителя Вели­кобритании в Сиккиме и выдал, на­конец, разрешение на проведение четвертой экспедиции.

Выехали из «Англии в 1933 году. Руководил экспедицией Хью Рат-тледж. Хотя экспедиции удалось установить верхний лагерь на 200 метров выше лагеря Мэллори, штурмовая группа, обессиленная, вернулась, не преодолев второй сту­пени. Зато эта группа просмотрела вблизи вторую ступень и путь Мэл­лори. Смайс выразился скептиче­ски относительно удачи Мэллори на второй ступени. Старый путь Нор­тона, напротив, он считал прохо­димым. Дискуссия об оптималь­ном пути восхождения разгорелась с новой силой. В своей книге «Эверест 1933» Раттледж   утверждает:

«Будущим группам можно реко­мендовать исключить из своих пла­нов путь Мэллори».

Специалистов, которые до это­го момента верили в успех Мэлло­ри, стало меньше.

В 1933 году товарищи Раттледжа Хэррис и Уэйджер нашли левее и ниже первой ступени на высоте около 8450 метров итальянский ле­доруб, который мог принадлежать лишь Мэллори или Ирвину. Не ис­ключено, что Ирвин, более слабый, спускался один, поскользнулся на наклонных плитах и сорвался. А Мэллори? Дошел ли он до верши­ны? Может быть, мне слишком хо­чется видеть в Мэллори героя. Ме­ня занимает теперь не только тайна гибели Мэллори и Ирвина. Меня волнует их бесстрашие и вообще от­ношение к альпинизму:

«Одержали мы победу над врагом?

Его не было вне нас.

Достигли мы успеха?

Это слово не значит ничего.

Завоевали мы королевство?

И нет, и да...»

 

Только в 1953 году, в девятой, блестяще организованной экспеди­ции на Эверест со стороны Непала, англичане, наконец, покорили вер­шину. Эдмунд Хиллари и шерпа Тенцинг Норгей не только стояли на вершине высочайшей горы, но и вернулись живыми.

Эверест был покорен в 1953 го­ду, это факт. Но неясен ответ на сле­дующий вопрос: были ли Хиллари и Тенцинг действительно первыми на вершине. Сомнение остается, хо­тя Хиллари не обнаружил следов предыдущего восхождения.

 

Встреча с Неной

В своем гостиничном номере в Кат­манду я читаю в одной старой книге про Эверест:

«На больших высотах ощуща­ется отсутствие ясности мысли.

Хотя затуманенному сознанию трудно распознать собственную затуманенность, тем не менее я не исключаю, что восходители на Эве­рест попытаются когда-нибудь ид­ти задом наперед или делать другие нелепые вещи. В разреженном воз­духе не только тяжело четко мыс­лить, но исключительно тяжело пре­одолеть желание ничего не делать. Слабость воли, обусловленная кис­лородным голоданием, причина то­го, что удача не всегда сопутству­ет нам».

Я подумал о Быке, как он во вре­мя камнепада на Ама Дабланге при­жался к стене и смотрел вверх. В его взгляде не было никакого тума­на, наоборот. Он стоял с сосредо­точенным видом и казался мне бо­лее разумным, чем когда бы то ни было. Его реакции быстры, как у хищного зверя.

Я со смехом отложил книгу и по­смотрел на ручные часы — семь ча­сов. Отдаюсь приятной усталости. Довольный тем, что могу еще по­лежать в постели, перекатываюсь на спину, кладу руки под голову и думаю. Теперь, когда я вернулся с гор, меня начинают одолевать но­вые заботы.

Первая — моя работа в бюро. Вторая — план одиночного восхож­дения на Эверест. Меня ждет масса писем и много других дел. После возвращения я часто оказываюсь перед таким обилием обязанностей, что не видится никакой возможно­сти их выполнить. Кое в чем мне изредка помогают случайные люди, но тем не менее работа обычно растягивается на недели.

С другой стороны, меня все вре­мя мучит мысль о моем одиноч­ном восхождении. Я весь поглощен мыслью во что бы то ни стало по­пытать счастья в 1980 году.

Во время завтрака за мой столик сел один немецкий турист. При­мерно сорока лет с небольшим, среднего роста, тучноватый. Из тех людей, которые никогда ни на одну гору не поднимались, но инстинк­тивно настроены против тех, кто путешествует не так добропорядочно, как они. Мы разговорились.

«Почему вы ездите именно в Гималаи?»

«Вероятно, потому, что Гималаи существуют».

«Я видел вас в фильме об экспе­диции на К-2. Подъемы и подъемы. Шаг за шагом вверх. Вдох. Выдох. Все время одно и то же. Взвалить на плечи тяжесть и, стеная от уста­лости, все идти и идти вверх, рис­куя свалиться. И, по-видимому, большую часть вашего писательско­го гонорара отдаете на альпинизм. На это бессмысленное занятие».

Я не ответил.

«И родителей мне ваших жаль. Они вас учили, а теперь вынуждены смотреть, как их сын только и де­лает, что лазит по горам. К тому же вы еще и разведены. Не так ли?»

«Это нравоучение?» — спраши­ваю я.

— «Нет, я хочу вам помочь. Посмотрите на вашу жизнь. Все вы­ше и выше, все дальше от людей. Никто не может вас понять. К чему все это приведет?»

Спешу закончить завтрак. Этот человек чувствует себя гораздо уют­нее в суете толпы, где можно забыть о своей изолированности. Как объ­яснишь ему очарование высотно­го альпинизма? Как вообще человек, ценящий благополучие и чувство безопасности, может понять, что я только тогда ощущаю себя полно­ценным, когда мне удается через лишения и крайнее напряжение сил подойти к границе возможной для человека нагрузки? И что я пытаюсь эту границу отодвинуть? Или то, что свое одиночество я переношу лучше, когда нахожусь вдали от других людей?

Вечером мы с Быком встрети­лись в старом городе, чтобы пойти поесть. Вот с кем можно говорить на любую тему.

Пока ждали заказанное мясо, вошла Йена, американка. Мы с ней встречались на тропе при спуске в Тьянгбоче, а до этого в нашем базовом лагере под Ама Даблангом, когда мы спустили туда с Запад­ной стены Петера Хиллари и его но­возеландского партнера. Теперь она уезжает в Канаду, чтобы искать там работу. Внезапно мне приходит в голову пригласить ее в качестве ассистентки в мое турне по Европе. Тут же обращаюсь к ней с этим пред­ложением. Объясняю суть работы, и точно так же внезапно она согла­шается. Нена так описала нашу встречу в своем дневнике:

«Я была подавлена разрывом с Петером Хиллари и более чем ког­да-либо готова изменить свою жизнь. Нужно было снова жить, смеяться. 7 ноября 1979 года я по­прощалась с Петером на аэродроме в Катманду. Для меня это было окончательное расставание, от на­ших отношений почти ничего не осталось. Когда я обдумала все, что произошло, я поняла, что пе­чальный инцидент на Ама Дабланге в то же время сослужил ему боль­шую службу в познании самого се­бя. А в этом он нуждается гораз­до больше, чем во мне. Когда само­лет оторвался от земли, я ощутила боль и счастье снова жить и любить.

Вечером я говорю «good by» моим подругам Мерв и Ариан, с которы­ми неделю уже живу в «Гималай­ском обществе». У меня нет никаких определенных планов. Я иду в город. Кто знает, может быть, найду что-нибудь, что перевернет мою жизнь.

Вид на вершинную пирамиду Эвереста с юга

В 19 часов подхожу к простой харчевне. Она полна, ни одного свободного места. Собираюсь повер­нуться и выйти, и тут замечаю па­ру направленных на меня глаз. Человек дружелюбно улыбается, и я внезапно ощущаю то же чувство, что и тогда, в базовом лагере под Ама Даблангом. Помню, я тогда подумала: «Сколько сил и энергии заключено в этом человеке». Он спас моих друзей, когда положение было уже   безнадежным. Тогда я подошла к нему, поцеловала, он обнял меня. И вот теперь снова встретились. Он говорит: «Иди, са­дись, поужинай с нами». С ним Бык и две канадки. Я не успеваю сказать обычные слова приветствия, как он уже освободил место рядом с собой. Да я и не могла бы отказать­ся, непреодолимая сила влекла меня к этому человеку. Мы проговорили далеко за полночь. Я рассказала, что возвращаюсь в Канаду, чтобы найти себе работу на зиму. Райнхольд вместо этого предложил по­ехать в Европу и сопровождать его в деловом турне. Лихорадочно ду­маю. Взвешиваю положительные и отрицательные моменты. Мне нече­го терять, я решаю ехать. Не знаю, был ли Райнхольд шокирован моим быстрым решением, но мне кажется, что нет. Это совершенно свободный от комплексов человек. Я* получила поцелуй в щечку, и мы расстались. В час ночи прихожу к себе. Сижу, сбитая с толку, взволнованная. Хо­чется разбудить Ариан, рассказать ей о происшедшем. Но вместо этого ложусь в постель и, прежде чем за­снуть, благодарю бога за то, что я пока еще принадлежу к типу людей, которые подчиняются своим поры­вам. Думаю о матери. Она так мечта­ла о приключениях. Но молодость ее пришлась на тяжелые времена. Еще ребенком она вынуждена была работать и кормить семью.

На следующий день готовлюсь к путешествию. Вечером бродим по красочному базару, потом едем ужи­нать. В такси по дороге в ресторан испытала неловкость. Райнхольд привлек меня к себе и сказал: «Я люблю тебя». «Странно, — думаю я, — ты же меня совершенно не знаешь».

Через два дня летим из Катман­ду, в Мюнхен. Я мало говорю с Неной о моих новых замыслах. Лишь иног­да кое-что проскальзывает об оди­ночном восхождении на Эверест. Мысли об ожидавшей меня работе, о Европе, новое знакомство отодви­нули эверестские дела на задний план. Мое воодушевление еще не достигло крайних пределов. Со вре­мени вылета оно даже несколько угасло. В часы одиночества подсту­пают сомнения. Идея должна от­стояться. Энергия медленно накап­ливается в сердце альпиниста-оди­ночки. Она будет расти, пока не нач­нет распирать меня, она будет рас­ти, как любовь. До той поры, пока эта сила не достигнет степени страс­ти, поведением двигает расчет, реше­ния основываются на рассудке. А что рассудок может противопоставить смертельному риску попасть в лави­ны, ледниковые трещины или уме­реть от истощения? Практически ни­чего. Жесткость, крайняя жесткость по отношению к себе самому выра­батывается не за один день. Энергия накапливается только в течение дли­тельного времени ожидания и на­дежд. Только тогда, когда идея пре­вратится в страсть, когда она утвер­дится, — она найдет себе выход, не­важно — какой. Однако вся страсть растрачивается впустую без силы воли. Сила воли формирует выдерж­ку, стойкость, которую не сможет победить высота.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Ты безрассуден, если в расцвете сил

Не чувствуешь приближения смерти.

С нею все, что ты делаешь и считаешь важным,

В одно мгновение превращается в ничто.

Бардо Тходрол7

 

 

Канчунг – тайны и табу

 

 

В Европе

Неоновые лампы зажглись и сно­ва погасли. Небо над ночным Цю­рихом полыхало красным пламенем. Бык затосковал. Так всегда бывает, когда он возвращается с гор и ока­зывается среди людей. На этот раз вид ночного города вызвал в нем просто физическую боль. А меня уже сегодня вечером ждет напряженная работа в Мюнхене. Хотя со мной сейчас Нена, но сорок докладов без единого дня передышки, одновре­менно редактирование книги — слишком много после шести недель в Непале. В горах мы с Быком вместе. Теперь каждый идет своей дорогой. Что знаю я о его личной жизни, что вижу за пределами наше­го путешествия? Совсем мало. Знаю только, что, любя свою работу не меньше альпинизма, он приступает к ней с тайной мыслью как можно скорее отправиться в следующую экспедицию. Тот, кто вырос в горах, может годами жить в городе, но когда он видит солнце, пробиваю­щееся сквозь облака, и ветер дует ему в лицо, он, как мальчишка, меч­тает о приключениях, о горах.

Со мной происходит то же са­мое. В первые дни я не узнаю Ев­ропу. Как будто моя родина оста­лась в Непале. Уже до последнего дюйма проверены все мои ящики — гашиш не обнаружен. Паспорт — не подделка террориста. То, что я вер­нулся постриженный не так, как на фотографии в паспорте, стоило мне при паспортном контроле во Франк­фурте часа задержки. А я страшно спешу. Мои скачки с докладами по городам Германии, Австрии и Швей­царии начинаются уже на следую­щий день. Каждый вечер показ диа­позитивов об одиночном восхожде­нии на Нангапарбат, каждый день от 100 до 400 километров езды в автомобиле. После каждого до­клада свободная дискуссия — для меня самая интересная и полезная часть работы.

11 ноября в Кельне я расска­зываю о подъеме по склону Диамира и о покорении вершины Нангапарбата. Но вопросы публики нару­шают схему. Мне это нравится, и я подробно отвечаю.

  Вы собираетесь и на Эверест взойти в одиночку?

  Об этом я пока не хотел бы говорить.

  Предполагаете ли вы поко­рить все восьмитысячники?

  Я этого не планирую.

  Почему при восхождении на К-2 вы в конечном счете останови­лись на гребне Абруццкого? Вы же как-то сказали: лучше пройти по но­вому пути, чем повторять пройден­ный.

  Да, я действительно однаж­ды сказал, что лучше я откажусь от
восьмитысячника совсем, чем поле­зу на него по уже пройденному пути. Но пройденный означает для меня не только то, что путь извес­тен. Это  еще и система, тактика.

Я пошел на К-2 с целью проло­жить новый путь. Плохая погода, несчастные случаи на подходах и в начале подъема разрушили этот план. И тогда мы перешли на гре­бень Абруццкого. Мы покорили его в стиле, который до сего дня не повто­рен: без высотных носильщиков, без кислородных аппаратов, с одним би­ваком на высоте 8000 метров.

  Я где-то читал, что вы соби­раетесь  покончить  с  альпинизмом.

  Я никогда не сообщал публич­но или перед журналистами, что на­
всегда   отказываюсь   от   восхожде­ний. Только однажды на пресс-кон­ференции я сказал, — и, как обыч­но, мои слова потом исказили, — что охотно отказался бы от восхож­дений на восьмитысячники, если бы получил разрешение пройти по Тибе­ту или по пустыне Гоби. Это зна­чит, что так же сильно, как север­ная стена Эйгера или Нангапарбат, меня интересует нечто другое. Пере­стану ли я заниматься альпинизмом, сейчас я не могу сказать, потому что люблю альпинизм, а я всегда бу­ду делать то, что люблю, насколько мне это позволят мое правитель­ство, политическая ситуация в мире и мои средства.

  Вы против применения техни­ческих средств в альпинизме. Где здесь граница?

Месснер во время лекции

В какой-то степени  каждый из нас применяет в альпинизме тех­нические средства. Мои ботинки, одежда, ледоруб, примус — все
это технические средства. Каждый волен делать то, что он хочет. Я от­казываюсь от мощных технических средств, под которыми я понимаю кислородный аппарат, шлямбурные крючья
*, вертолет — короче, прибо­ры, с помощью которых невозмож­ное становится возможным. Я хо­тел бы покорять то, что еще воз­можно покорить собственными си­лами.

 

Это честолюбие?

Меня продолжают упрекать в том, что я хожу без кислородного
аппарата только для того, чтобы удовлетворить мое честолюбие.
В этом есть доля истины. Я один из тех немногих альпинистов, кото­рые держатся за свое честолюбие. Обычно люди стараются, чтобы их
честолюбие принимали за маску, и не выставляют его.

  Каковы ваши альпинистские планы?

  В 1978 году после одиночно­го восхождения на Нангапарбат, я сказал себе, что достиг в альпи­низме большего, чем мог желать. Я
мечтал покорить восьмитысячник в одиночку, и успех польстил моему
альпинистскому самолюбию. Между тем я стал старше.  Но еще чувст­вую в себе силы и желания. Я хо­тел бы совершить поездку в Тибет. После десяти лет экспедиционного альпинизма можно было бы и отка­заться от больших путешествий.

  С  такой  страстью  вы  зани­маетесь только альпинизмом?

  Я занимаюсь со страстью всем — кроме бюрократических дел,
которые я ненавижу.

  Есть ли у вас еще интересы, кроме гор?

  Хотелось бы поехать в Тибет, в Южную Америку. Улучшить свои результаты я уже не могу. В последние годы я много раз достигал своей высшей точки, если не переша­гивал через нее. Надо быть глупцом, чтобы не понимать этого.

  Как вы объясняете, что ваша голова осталась ясной?

  Благодарю за комплимент. Есть люди, которые говорят, что у
меня явное помутнение ума.

В таких дискуссиях, часто для­щихся по получасу, обсуждается не только альпинизм. Я чувствую, что людей держит в зале не столько сама «сенсация», сколько мой образ жизни. Поднимаются социологиче­ские, политические вопросы. Прихо­дится выслушивать и критику.

  Мне кажется, вы спасаетесь бегством от кризиса сорокалетних, — сказал мне  в  Вене  один  мужчина примерно моего возраста.

  Я за активность, за необыч­ное, неизведанное, за последние
необжитые места на земле. Против бюрократизма и бюргерской сы­тости, против расхищения природы. Если это означает бегство, то я за бегство.

  Что делаете вы для об­щества?

  Ничего. Наоборот, я люблю риск, приключения, я представляю
опасность для добропорядочного, боязливого, лишенного фантазии об­щества.

Всегда, когда дискуссия перехо­дит на политику, я чувствую себя несчастным. Ненавижу стерильные политические дебаты, бессмыслен­ные предложения по улучшению ми­ра. Каждое новое политическое ме­роприятие есть потерянное время и зря истраченная энергия. Мне часто приходится слышать, что я не учи­тываю реально обстановки.

— Я не считаю себя мудрецом, однако уверены ли вы, что видите реальность в ее истинном свете? Я хоть пытаюсь разобраться в дейст­вительности и неважно, как я это делаю. Важно лишь то, что я не застываю на одном месте.

Одобрительная реакция слу­шателей свидетельствует о том, что задето что-то важное. Может быть это желание решиться на поиск, отважиться на прыжок в неизве­данное, все перечувствовать, ни­чему не подражать? Не потому ли мое поколение в Европе больно, что мы, мечтая о приключениях, довольствуемся домиком с садом? Ответы мои одних напугали, дру­гих воодушевили.

В этот вечер я смутил людей не только словами. К некоторым докладам я записал музыку: «Кис­лород» Жана Мишеля Джарра, синтетический тон которого наилуч­шим образом передает настроение человека на большой высоте в раз­реженном воздухе, и «Одинокий че­ловек» Элтона Джона, в котором я слышу мотивы, созвучные моему чувству альпиниста-одиночки. «Че­пуха эта музыка. Она не достойна Ваших высоких переживаний», — сердится один доморощенный люби­тель гор с горящими глазами. «Мы здесь не в диско», — предупреж­дает меня возмущенная дама.

Ах, да, я опять забыл, что горы нужно представлять публике тор­жественно. Люди не хотят понять, что именно для меня, уроженца южнотирольской горной долины, го­ры не ассоциируются с органной музыкой и воскресным йодлем*. Нередко, перелистывая утром местные газеты и просматривая со­общения о моем выступлении, я обнаруживаю, что мои слова измене­ны до неузнаваемости или вовсе придуманы. Часто я получаю предло­жения и даже указания, как мне се­бя вести. Поскольку я своей дея­тельностью подаю дурной пример. Я уже привык к тому, что другие альпинисты лучше меня знают, что я должен был бы делать в той или иной ситуации. Однако я не понимаю, как публика может требо­вать, чтобы я приспосабливался к ней. Я часто не соблюдаю предъяв­ляемых мне требований, и тогда меня не приемлют.

Почти в полночь я, смертельно уставший, наконец-то упал в постель в отеле. Однако и здесь нет покоя. Отопление шпарит на всю катушку, и сухой воздух раздирает горло. Удушающая жара после ледя­ного холода.

Месснер дает автографы

 

За несколько месяцев в году я пытаюсь заработать себе на жизнь и на оплату очередной экспедиции. Иногда, если поджимают сроки, я теряю покой, начинаю спешить, суетиться, и приходится прилагать большие усилия, чтобы сосредото­читься на подготовке очередного до­клада. Поклонники тоже доставляют хлопоты. До сих пор для меня загадка, какой смысл в автографах. За один перерыв я даю их столько, что болят пальцы. Отказаться невозможно, этого бы никто не по­нял, а каждый раз говорить о бес­смысленности своей подписи слиш­ком утомительно. Чувствую себя цирковой лошадью.

Украдкой косясь на Нену, кото­рая возится с проектором, незнако­мые женщины делают мне не­двусмысленные предложения. Не­знакомые мужчины без всяких пово­дов приглашают на кружку пива. Мало кто из них мог бы сказать, зачем им это нужно. Мне кажется, главная причина — хоть на миг при­общиться к непрожитой жизни, хоть ненадолго уйти от одиночества.

Вершины в Китае, открытые для иностранных альпинистов

 

С   1980  года  для   иностранных  альпи­нистов   в   Китае   открыты   следующие вершины:

1.     Джомолунгма (Эверест), 8848 м, высочайшая вершина мира, находит­ся на китайско-непальской границе, северный склон ее лежит в Тибет­ском автономном районе.

2.     Шиша Пангма, 8012 м, Тибет.

3.     Музтагата, 7546 м, Синьцзян.

4.     Конгур-таг, 7719 м и Конгур-тебетаг, 7695 м две рядом стоящие вершины в Синьцзяне.

5.     Богда, 7445 м высшая точка вос­точной части Тянь-Шаня, в Синьцзя­не. Массив состоит из семи вершин, у подножия его находится всемирно известное озеро Тянь-ши (небесное).

6. Гонгашань, 7591  м, Сычуань.

7.  Аньемаген, 7160, Цинхай.

 

Китайский союз  альпинистов берет на себя выполнение за иност­ранных альпинистов всех формаль­ностей,   таких, как договоры, раз­решения, оформление денежных дел. В юго-восточной и северно-западной частях Китая много дру­гих вершин, восхождения на кото­рые будут разрешены при увели­чении притока иностранных экспе­диций, в интересах развития меж­дународного   альпинизма и укреп­ления дружбы между народами Китая и других стран.

 

Где-то в середине путешествия мой друг репортер «Шпигеля» Иоахим Хёльцген, с которым мы были на К-2, сунул мне номер «Пекинского обозрения» за 20 нояб­ря 1979 года. В нем сообщалось, что Китай открыл для иностранных альпинистов восемь вершин.

В тот же момент я решил ехать в Китай.

 

Пекин

Совершенно ясно, что после такого официального сообщения начнет­ся нашествие на горы Китая. Слиш­ком долго ждали альпинисты этой возможности. Заявок будет тьма. Чтобы при переговорах иметь какие-то шансы, нужно ехать в Пекин, и как можно быстрее. Но как? То, что китайцы запросят за свои ус­луги большие деньги, меня не оста­новит. Придется найти кого-то, кто даст мне взаймы эту, по всей видимости, громадную сумму. Я сообра­жаю. Нужен заимодавец, для кото­рого я   смогу выполнит какую-нибудь работу. Мне приходит в голову продать авторские права на фильм. Мы накрутили один фильм для Баварского  киносоюза во вре­мя  экспедиции на  Ама Дабланг. Эта фирма отнеслась к нам отлично. Итак,  звоню  Юргену  Леману,  тог­дашнему  продюсеру. Он  сразу же понял в чем дело, и готов сотруд­ничать со мной. Таинственный, закрытый для всех сегодняшний Тибет и одиночное восхождение на Эверест воодушевило его не мень­ше, чем меня. Он приводит в движе­ние все рычаги, и через пару недель мы оба уже  сидим в самолете  на Пекин. Чувствуем себя науськан­ными гончими псами, идущими по горячему следу. Там, высоко над облаками, я рассказываю Юргену о том, как увидел Тибет в первый раз. Я стоял на вершине Манаслу и смот­рел оттуда на страну моих вожде­лений. Несмотря на крайнюю уста­лость, волна восторга поднялась тогда  во  мне. Подо  мной  рассти­лалось море высокогорных степей, скал и заснеженных пиков. Бес­конечный первозданный пейзаж, над которым, меняя очертания, тя­нулись облака. Все мое существо целиком погрузилось в созерцание этого ландшафта, и мне с трудом удалось вернуться к реальности. С тех пор я ждал новой встречи с этой страной, желая узнать ее по­ближе, а не просто увидеть с вер­шины восьмитысячника.

Из-за бесконечных переговоров в Китайском союзе альпинистов вре­мени на знакомство с Пекином почти не осталось. Принимали меня церемонно и учтиво, постоян­но говорили о дружбе, но в то же время пытались продать разрешение на экспедицию за астрономическую цену. Турист, тем более такой «вы­дающийся», как я, должен стать важнейшим источником дохода для Китая — так я понял.

Пекин показался мне огромным темно-коричневым городом. До­мики, прижатые один к другому, маленькие, как коробки, иногда скучный бетонный истукан, везде пыль. По широким заасфальтиро­ванным улицам катит плотный поток велосипедистов в синей одежде. Многие женщины закрывают лица от всепроникающей пыли тончайшими платками и выглядят, как запеленутые куклы. На перекрестках висят огромные плакаты, призываю­щие население соблюдать чистоту и порядок.

В центре города раскинулась большая площадь. Посреди пло­щади мавзолей Мао — гигантское сооружение для одного малого те­ла. По краю площади идет красная стена «Запретного города». Сегодня он открыт для всех. Бедные китайцы из провинции прижимают носы к стеклам, чтобы рассмотреть не­виданные драгоценности император­ских наложниц.

Сейчас дела в стране идут луч­ше, чем прежде, но народ все еще беден.

Парк летней  резиденции  императора  в  Пе­кине

 

Последователи Мао пытаются исправить ошибки прошлого. Расширять свободную торговлю, повы­шать личную ответственность — таков теперь девиз. Взаимное ре­гулирование спроса и предложения должно поднять материальный уровень.

Пекин показался мне огромной лабораторией. Перестройка, кажет­ся, идет очень осторожно и совсем маленькими шагами.

Перед дверями городских ма­газинов можно видеть небольшие прилавки мелких торговцев и крестьян, продающих свежее мясо, овощи и фрукты. Уже есть частные рестораны с утками и ядовитыми змеями, которые считаются дели­катесом.

В конце концов КСА дало мне разрешение на одиночное восхож­дение на Джомолунгму. В комнате отеля я всю ночь производил рас­четы. Результат: экспедиция будет стоить мне 40-50 тысяч долларов.

 

Договор о восхождении на вершину Джомолунгмы

итальянского альпиниста Райнхольда Месснера

Китайский союз альпинистов получил заявку от итальянского альпиниста Райнхольда Месснера на проведение альпинистской экспедиции в Китае.

Эта экспедиция будет способство­вать развитию взаимопонимания и дружбы между китайским, итальян­ским и немецким народами.

В дружественной обстановке пред­ставители Китайского союза альпи­нистов и господин Райнхольд Месснер пришли к следующему соглашению:

1. Наименование экспедиции.

Первое одиночное восхождение Р. Месснера на в. Джомолунгмы летом 1980 г. Общее число участни­ков два (Р. Месснер и медицин­ский работник).

Руководитель группы восходите­лей Р. Месснер.

Аккредитованный представитель Р. Месснера в Пекине: посольство Федеративной Республики Гер­мании.

2. Программа восхождения.

Цель:  восхождение  на Джомолунг­му.

Маршрут: северный склон.

Путь подхода: Пекин Чэнду — Лхаса Шигацзе Шегар базо­вый лагерь.

Научные исследования: измерения температуры воздуха и  атмосфер­ного давления, уровня осадков во время дождей.  Продолжительность восхождения: с июня по 31 августа 1980 г. Разведка: середина мая. Отъезд домой: начало сентября.

3. Китайский союз альпинистов наз­начает офицера связи и переводчи­ка, которые будут сопровождать господина Месснера в экспедиции и консультировать его. Господину Месснеру предоставляются два по­гонщика и два яка.

4. Транспортные обязательства Китай­ского союза альпинистов:   проезд от Лхасы до базового лагеря под Джомолунгмой один  семимест­ный джип. Обратный проезд от ба­зового лагеря к подножию Шиши Пангмы (для разведки), далее в Лха­су один семиместный  джип.

5. Питание: с момента прибытия в базовый лагерь Китайский союз аль­пинистов берет на себя обеспечение питанием всех без исключения  ки­тайских участников экспедиции. Р. Месснер и второй альпинист обес­печивают себя питанием сами и предоставляют 100 литров бензина для китайских сопровождающих.

6. Р. Месснер высылает Китайскому союзу альпинистов до 31 мая 1980 г. список требуемого для восхождения снаряжения, взнос за восхождение на Джомолунгму и за разведку Ши­ши Пангмы (4080 юаней) и предва­рительный  расчет  (» 33000  юаней).

7. КСА сообщит г-ну Месснеру до кон­ца апреля размеры одежды и обу­ви китайских участников.

8. Г-н Месснер будет соблюдать поста­новление КСА о проведении иност­ранных экспедиций в Китае. Он пе­редаст оплату согласно постановле­нию КСА. Счет 81-89013199 (Банк Китайской Народной     Республики в Пекине).

9. При переговорах КСА принял к сведению, что г-н Месснер планирует на весну 1981 г. восхождение на вершину Шиши Пангмы. Об этом состоятся переговоры в июле 1980 г.

10. Вышеозначенные пункты были под­робно обсуждены на   совместном совещании.  Изменения  или уточне­ния настоящего договора    могут быть внесены обеими сторонами при взаимной договоренности.

11. Настоящий договор подписан 3 ап­реля 1980 г. господином Месснером и господином Ши Чжанчуном, пред­ставителем Китайского союза альпи­нистов в Пекине.

Этот договор составлен в двух экземп­лярах на китайском и немецком язы­ках. Оба текста действительны в одина­ковой мере. Договор вступает в силу со дня его подписания.

Райнхольд Месснер                                                           Ши Чжанчун

Вице-президент

Китайского союза альпинистов

 

Пекин, 3 апреля 1980 г.

 

Готово! Итак, в 1980-м я во вто­рой раз иду на Эверест! Снова без кислорода, но на этот раз еще и без партнера, без надежной цепи лагерей, без носильщиков и по но­вому пути, со стороны Тибета.

Вечером того же дня мы с Юргеном были приглашены пред­ставителями Китайского союза аль­пинистов на ужин. По здешнему обычаю каждый должен был произ­нести застольную речь и закон­чить ее словом «ганьбэй!», что оз­начает «пей до дна!». По этой коман­де все опустошали стаканы. Ужас­ный обычай. Когда очередь дошла до меня, я сказал: «Спасибо вам за дружеское расположение ко мне. Это самое надежное экспедицион­ное предприятие в моей жизни, купленное по капиталистическим законам в коммунистической стра­не. Ганьбэй!»

«Кто не пробовал пекинской утки, тот не знает Пекина», — гла­сит поговорка. Нам подали 12 раз­личных блюд из утки — утку за­жаренную, в желе, фаршированную, в соусе, в тесте...

Хотя в эпоху культурной рево­люции многое в культуре было уте­ряно, одно держится прочно: нигде не готовят с большей фантазией и мастерством, чем в бедной Ки­тайской Народной Республике. Здесь хранят древние традиции кулинар­ного искусства, и я не поверил своим ушам, когда, подавая мне на десерт маленькие марципаны, офи­циант гордо сообщил, что они были любимым блюдом императрицы Цыси.

По возвращении в Европу я еще долго с восторгом вспоминал этот кутеж в Срединной империи.

Юли, мой южнотирольский прия­тель, был одним из первых, кому я рассказал о полученном раз­решении. Мы сидели допоздна у ме­ня дома в Вильнёсе, валяли дурака. «Смотри только не оттолкни от себя старых добрых друзей, — ска­зал Юл. — Они помогут тебе пере­сечь реку, когда ты захочешь въехать в новый дом».

Мне нравятся загадочные пред­сказания Юла. У меня действитель­но такое чувство, будто я переплы­ваю реку. Юл считает, что желание взойти в одиночку на высочайшую гору мира может прийти в голову только такому сумасшедшему, как я. Тогда я сказал ему, что такой су­масшедший был уже задолго до ме­ня. Его звали Морис Уилсон.

 

Морис Уилсон

Морис Уилсон был первым, кто вздумал взойти на Эверест в оди­ночку. Он не был альпинистом, но твердо верил, что глубоко религиоз­ный человек, очищенный постами и молитвой, может достичь чего угодно, в том числе и высочайшей вершины мира. Как Колумб или Тур Хейердал, Уилсон хотел подтвердить свою теорию делом. Ко­лумб знал, что земля круглая, что­бы доказать это, он совершил круго­светное плавание*.   Уилсон, знал, что человек с божьей помощью мо­жет все, и он решил покорить Эве­рест. Так началась одна из причуд­ливейших глав в истории Эвереста. Но как он пришел к этой идее?

Морис Уилсон

Морис Уилсон родился в 1898 го­ду в Бредфорде. Отец его был добропорядочным английским буржуа, владельцем небольшой фабрики шерстяных изделий. Морис, третий из четырех сыновей, прилежно учил­ся и уже в двенадцать лет бегло го­ворил по-французски и по-немецки. В   1916 году, в  восемнадцать лет, он добровольно записался на воен­ную службу, стал старшим ефрей­тором, потом лейтенантом, получил награду за храбрость, после ране­ния в левую руку и грудь был демо­билизован.

Как многие люди его поколе­ния, Морис Уилсон не мог забыть ужасов войны и привыкнуть к мир­ной жизни. Напрасно спрашивал он себя о смысле и цели своего су­ществования. Отцовская фабрика с ее монотонной работой скоро опро­тивела ему, и он отправился в Лон­дон. Там было то же самое, и он сделал то, что делали другие бывшие солдаты, не нашедшие себя в мир­ной жизни: эмигрировал в Америку. Нью-Йорк, Сан-Франциско, нако­нец, Новая Зеландия. Здесь он про­жил много лет: продавал машины, лекарственные средства, пробовал заняться сельским хозяйством, дер­жал небольшой магазин дамской одежды в Велмигтоне.

Неожиданно, следуя внезапно­му импульсу, на почтовом судне он вернулся в Англию. С этого вре­мени он не знал ни успехов, ни по­ражений, но счастлив не был. Неста­рый, сильный, как медведь, мужчи­на без цели в жизни. Угнетенный и подавленный, он чувствовал себя физически все хуже. Похудел, стал кашлять. Лекарств он не принимал и однажды исчез. А когда появил­ся снова — был здоров. Вернуться к жизни и обрести душевный покой Уилсону помогло учение индийских йогов, с которыми он познакомил­ся по пути в Европу. Они открыли Уилсону средство против всех зол: пост и молитва. Он постился в тече­ние 35 дней, лишь иногда позво­ляя себе глоток воды, и читал мо­литвы. Ему хотелось, чтобы это сред­ство стало известно всему челове­честву, но для этого надо было со­вершить нечто исключительное.

Случай вскоре представился. От­дыхая в Шварцвальде, в маленьком кафе во Фрайбурге Уилсон совер­шенно случайно прочитал вырезку из старой газеты с сообщением об экс­педиции на Эверест 1924 года. Он узнал о шерпах, о яках, которые та­щили груз, о ледниках, штормах и непреодолимых препятствиях. Эве­рест! Теперь он знал, что нужно де­лать. Наконец-то мир будет потря­сен. Это была фантастическая, безумная идея. Уилсон не имел ни малейшего представления об альпи­низме.

Вернувшись в Лондон, Уилсон тотчас же взялся за дело. Он изу­чил все материалы предшествую­щих экспедиций. Именно теперь, не позже, он должен был понять, сколь бесперспективно его намере­ние. Но он решил все-таки осуще­ствить это предприятие, к тому же без обременительной цепочки пере­носки грузов, без устройства лаге­рей. Услышав о планируемом Хаустоном облете Эвереста, он решил уговорить команду взять его с собой и позволить спрыгнуть с парашютом, но вскоре отбросил эту идею и за­думал сам лететь в Тибет, призем­литься на леднике Восточный Ронгбук и идти далее к вершине пешком. Никакого представления об Эверес­те, об альпинизме, о полетах. Его друзья были в ужасе. А он смеял­ся и говорил: «Да всем этим я овла­дею».

Он купил подержанный «Джипси Мот», написал на его боку «EVER WREST» и поступил в Лондонский аэроклуб. Уже после первого поле­та с инструктором стало ясно, что хорошим пилотом Уилсон не ста­нет. Но эксцентричный ученик об­ладал двумя достоинствами, кото­рые компенсировали все его не­достатки, мужеством и решитель­ностью. Несмотря на это у него не было ни малейшего шанса добрать­ся живым хотя бы до Индии. В от­крытом биплане пролететь более 8000 километров над малозаселен­ной территорией сложно и для опыт­ного пилота. Для неопытного это могло кончиться катастрофой.

Однако Уилсон продолжал нача­тое дело. Он купил снаряжение: па­латку, спальный мешок, одежду. Приобрел высотомер и легкую ка­меру с самоспуском, чтобы сфо­тографировать   себя    на    вершине.

Затем начались альпинистские тренировки. Он много раз прошел пешком от Лондона до Бредфорда и обратно, в отриконенных ботинках, с тяжелым рюкзаком. Потом начал восхождения. Пять недель он ла­зал в районе озер и в Уэллсе. Вместо того, чтобы учиться у швейцарских горных проводников ледовой тех­нике на кошках и с ледорубом и подняться в Альпах на настоя­щие горы, он выбрал относительно безопасные вершины в Англии. Что­бы испытать нервы, спрыгнул с па­рашютом над Лондоном. Газеты выступили с острой критикой Уилсона, но тот не сдавался. В свой «EVER WREST» он встроил спе­циальный бак для горючего и мощ­ное шасси. Позаботился о картах, тщательно обозначил этапы своего маршрута: Фрайбург — Альпы — Милан — Палермо — Средиземное море — Тунис. Так как Уилсон со­бирался лететь без маски, то он уста­новил высоту полета не более 3000 метров. Вылет был назначен на 21 апреля 1933 года — его день рож­дения. В середине апреля Уилсон тяжело заболел ангиной, и его план чуть не сорвался. Но он постился, молился и вскоре был полностью здоров. Первый взлет не удался, при этом наш герой едва не погиб. Дра­гоценное время было упущено.

А между тем окончился перелет Хаустона, двум машинам удалось пролететь над Эверестом. Большая экспедиция под руководством Хью Раттледжа шла в базовый лагерь. Если Раттледжу повезет, Уилсон не успеет обогнать его, чтобы быть на вершине первым.

Когда «EVER WREST» снова был готов к старту, министерство воздушных перевозок попыталось воспрепятствовать полету. Уилсон разорвал телеграмму, в которой со­общалось, что его полет запрещен. В воскресенье, 21 мая 1933 года, он распрощался с друзьями и репор­терами. Машина оторвалась от зем­ли, полетела навстречу восходя­щему солнцу, превратилась в точку и исчезла. Мало кто из провожав­ших надеялся увидеть Уилсона жи­вым.

Через неделю он приземлился в Каире. Еще неделя — и он в Ин­дии. Поскольку лететь над Пер­сией ему было запрещено, при­шлось изменить маршрут и на­правиться из Багдада прямо на ост­рова Бахрейн. 1000 километров без посадки — это запредельная на­грузка для его машины.

Прилетев в конце концов на Бах­рейн, он вопреки запрету британско­го консула раздобыл горючее и до­брался до Гвадара в Индии. За две недели Уилсон преодолел почти 8000 км и этим самым длинным пе­релетом доказал, что решительность и сила воли делают чудеса. Но это не удовлетворило его. Он хотел до­браться до Эвереста за 500 фунтов стерлингов.

В Лалбалу около Пурниха путе­шествие пока что окончилось. Влас­ти не дали разрешения на перелет через Непал. Специальный коррес­пондент «Дейли экспресс» в Кара­чи убеждал его отказаться от за­думанного. Уилсон был в отчаянии. Прошло несколько недель, начал­ся муссонный период, и он понял, что шансов становится все меньше. Деньги кончились. Узнав о неудаче экспедиции Раттледжа, Уилсон про­дал свой «EVER WREST» и отпра­вился в Дарджилинг.

И здесь власти отказали ему в разрешении на пешее путешествие по Сиккиму и Непалу. Тогда ему пришло в голову пробраться неле­гально в Тибет. Он познакомился с Полом Кармой, тибетцем, прини­мавшим участие в экспедициях 1922, 1924 и 1933 годов. Карма был в восторге от Уилсона и пообещал сопровождать его до базового ла­геря. Но вскоре он перестал пони­мать этого эксцентричного англи­чанина и отказал ему. Между тем настал январь, Уилсону пришлось искать помощи в другом месте. Он договорился с тремя шерпами — Тевангом, Ринцингом и Тзерингом, которые работали носильщиками в экспедиции Раттледжа. Они были добродушны и молчаливы, доста­ли лошадь для путешествия, заши­ли приборы и снаряжение в мешки для пшеницы. Уилсон сказал, что он отправляется охотиться на тиг­ров, оплатил гостиницу за шесть месяцев вперед, и ночью 21 марта 1934 года эта четверка тайно поки­нула Дарджилинг. Уилсон оделся, как тибетский монах. Ехали только ночью. Шерпы были прекрасными проводниками и заботливыми спут­никами. Оставляя в стороне города и селения, эта небольшая группа проходила каждую ночь едва ли по 25 километров. Снегопады, дожди с градом, бурные потоки прегражда­ли им путь. Они прошли мимо Кан­ченджанги и наконец-то оказались на перевале Конгра Ла: перед ними лежал Тибет!

За бесконечно далеким горизон­том терялись горные цепи, море коричневого, фиолетового, оливко­вого и белого — лунный ландшафт. Не надо было маскироваться, Уилсон почувствовал себя снова свободным. Они все еще сторонились людей, но ехали теперь днем. 12 апреля Уилсон записал в дневнике: «Я уви­дел Эверест!». С гребня высотой 5200 метров в прозрачном воздухе Эверест со своим заснеженным вос­точным склоном представлял собой сказочную картину. Была идеальная для восхождения погода.

Через два дня четверка пришла в Ронгбук. Ледяной южный ветер дул со снежных полей. Травы боль­ше не было. Скалы, осыпи, лед вы­вели Уилсона из мира его грез. В до­лине, запертой со всех сторон гора­ми, он увидел монастырь. Массив­ные стены казались маленькими на фоне гигантской горы, которая за­нимала все пространство за ним: Маунт Эверест.

Верховный лама монастыря Ронгбук пригласил Уилсона, Тзеринга, Теванга и Ринцинга на ауди­енцию. Он принял их в богато офор­мленном зале с искусно расшитыми занавесями на дверях и окнами из настоящего стекла. Мужество и решимость Уилсона произвели впе­чатление на ламу, и он дал Уилсону и шерпам свое благословение.

Вечером Уилсон долго лежал без сна в палатке, смотрел на свою го­ру, на Эверест. Он записал в днев­нике: «Завтра, выхожу!»

Когда, проснувшись на следую­щее утро, он услышал проникновен­ное пение 300 монахов, то решил, что они молятся за него. Погода бы­ла прекрасной. Неся на плечах более 20 килограммов груза, Уилсон начал подъем по долине к Ронгбукскому леднику. Так как все, что он прочел об этой местности, было написано альпинистами, у которых считалось хорошим тоном преуменьшать труд­ности, он попал в сложную ситуацию. Запутанный лабиринт из ледовых башен, трещин и скальных блоков возник перед ним на следующий день. Утомленный и изможденный, Уилсон бродил среди них. Он умень­шил свой груз, но вперед продвигал­ся очень медленно. Хуже всего бы­ло то, что он все еще не понимал, как идти по льду. У него не было ко­шек, он не умел правильно рубить ступени и лишь чудом не свалился ни в одну из бесчисленных трещин.

16 апреля, полностью изнурен­ный, он дошел до лагеря II предше­ствующих экспедиций на высоте 6035 метров. Начался снегопад. Ослабевший Уилсон проглотил не­сколько фиников и немного хлеба. После морозной ночи в палатке он снова пустился в путь, и через два дня на высоте 6250 метров попал в снежную бурю. Снегопад не прекра­щался,   продовольствие кончилось.

Хромая, с болью в суставах, вернулся он через три дня в Ронг­бук. Его глаза были обожжены, горло болело. Пока Ринцинг и Теванг подогревали суп, Уилсон запи­сал в дневнике каракулями, кото­рые почти невозможно было ра­зобрать: «Я не сдаюсь. Я по-преж­нему уверен, что сделаю это...» Уил­сон медленно приходил в себя в од­ном из помещений монастыря. Поев впервые за 10 дней горячей пищи, он начал рассказывать шер­пам путаную историю о своем одиночестве, усталости и разочаро­вании на Ронгбукском леднике. Никогда еще он так не тосковал по обществу и друзьям. Потом он за­снул и проспал 38 часов.


На леднике Восточный Ронгбук



Он был еще слишком слаб и ле­жал в своем спальном мешке, но уже начал разрабатывать с Ринцингом и Тевангом план следующей попытки. Тзеринг заболел желудоч­ной болезнью и не мог идти с ним. Два других   шерпы на этот раз должны были сопровождать Уилсона до лагеря III, который находил­ся под ледопадом на стене Север­ного седла. Имея достаточный за­пас продовольствия, шерпы собира­лись оставаться здесь до тех пор, по­ка Уилсон не вернется с вершины.

Уилсон пролежал 4 дня. На пя­тый день он впервые встал с посте­ли. Шатался, ноги распухли, болели левая рука и левый глаз. Лишь в кон­це месяца ему стало лучше. 30 апре­ля он записал: «Ноги и глаза о'кей, через несколько дней я буду здоров. Ужасно потерял в весе, но мышцы окрепли. Скоро буду снова в по­рядке, как всегда. Путь до лагеря III на этот раз будет, по всей види­мости, довольно не труден. Мне по­требуются кошки и молодые люди, чтоб готовить горячую пищу. Наде­юсь, что через несколько дней на­чну восхождение».

Однако 1 мая его левый глаз совершенно заплыл, а левая поло­вина лица частично онемела. Ле­чился голодом, принимал участие в религиозных церемониях. Его восхитило состояние экстаза, в которое впадали монахи. Выше по ущелью находился Чамалунг, «до­лина курицы», небольшой мона­стырь, затерявшийся среди морен­ных гряд. Он состоял из ряда при­митивных келий, в которых от­шельники жили в полной изо­ляции от окружающего мира. Один монах в полной неподвижности, по­груженный в молитвы, жил там в скальной пещере уже 15 лет. Один раз в день его братья-монахи пере­давали ему через небольшое от­верстие чашку воды и горсть ячмен­ной муки. Не удивительно, что Уилсон чувствовал внутреннее вле­чение к этим людям.

Вечером 11 мая — Эверест был затянут облаками — Уилсон за­кончил свою ежедневную запись в дневнике следующими словами: «Завтра мы выходим. Будь что будет. Хочу, чтобы скорее все кон­чилось». Теванг пообещал в случае смерти Уилсона передать властям в Дарджилинге письмо, в котором тот просит простить шерпам нару­шение запрета на это путешествие.

12 мая на рассвете Уилсон, Теванг и Ринцинг покинули мо­настырь. Шерпы навешивали перила на леднике Восточный Ронгбук, и уже через три дня группа до­стигла лагеря III. Здесь они обнару­жили склад с продовольствием экспедиции Раттледжа, который по­казался им в сравнении с их скуд­ным пайком лавкой деликатесов. Пока Ринцинг готовил обед, Уил­сон прошел еще вперед, чтобы про­смотреть путь на Северное седло. Он увидел вздыбленные склоны ледопада, трещины, постоянно ме­няющиеся ледовые провалы. Ле­довая масса поднималась почти на 500 метров над верхними фирно­выми полями ледника Восточный Ронгбук. Даже для опытных аль­пинистов того времени это было серьезное препятствие. Однако Уил­сон наивно записал в тот вечер: «Вершина и путь к ней теперь со­вершенно изучены. Пройти осталось всего 2100 метров».

16 мая тройка была застигнута снежным ураганом, который 5 дней продержал их в лагере III. Скрю­чившись, лежали они в своих па­латках. Буря раздражала. Большая высота нагоняла сонливость. Когда 21 мая непогода наконец улеглась, Уилсон снова двинулся в путь в направлении ледопада. Ринцинг вы­нужден был проводить его немного, чтобы показать путь, намеченный Раттледжем. Вскоре они уже полз­ли, задыхаясь. Ринцинг вернулся в лагерь III. Уилсон остался один на один с ледником. Четыре дня про­должалась отчаянная борьба. Он но­чевал на крошечном выступе на отвесном склоне, задыхаясь, бил сту­пени в твердом льду, ввинчивал ле­довые крючья, срывался и снова под­нимался по веревке вверх. Путь преградила трещина шириной в 10 метров, он переполз ее по тон­кому снежному мосту. Наконец он стоял у подножия последнего ледо­вого участка над Северным седлом. Эта ледовая стена протяжен­ностью около 100 метров была от­весной и гладкой. Он пролез по ней несколько мучительных метров. Пе­реночевав здесь, Уилсон попытал­ся вскарабкаться по камину. Ве­чером 24 мая, находясь по-прежне­му внизу камина, Уилсон признал, что не может покорить Эверест. Полуживой, скользя и срываясь, спу­стился он с ледопада и упал на руки шерпов.

Два следующих дня Уилсон обессиленный лежал в лагере III в своем спальном мешке. Однако по­том — уму непостижимо — он запи­сал: «Теванг собирается вниз, но я убедил его сопровождать меня в ла­герь V. Это будет моя последняя попытка, и я чувствую себя уверен­но...» В действительности же шерпы считали этот план совершенно бе­зумным и уговаривали Уилсона воз­вратиться. Уилсон не послушался и 29 мая один начал восхождение. Слишком слабый, чтобы действи­тельно идти вперед, он стал на би­вак недалеко от лагеря III у подно­жия стены Северного седла.

30 мая он провел в палатке, не в силах вылезти из спального мешка, записал в дневнике: «Великолеп­ный день. Вперед!» Вскоре после этого Морис Уилсон умер. Лишь годом позже, в 1935 году, Эрик Шиптон и Чарлз Уоррен нашли его высохшее тело. На теле остатки свитера и зеленых фланелевых брюк, колени согнуты, на одной но­ге нет ботинка, палатка разорвана зимними штормами. Альпинисты похоронили Уилсона в трещине ледника. Шиптон взял с собой только дневник. Рассказ этих аль­пинистов, а также сообщение шер­пов, сделанное ими по возвращении в Дарджилинг, дали возможность восстановить самую отважную по­пытку восхождения на Эверест.

«Движение к цели есть сама цель» — гласит буддистская муд­рость, и это подтвердил безумный Уилсон. Мне нравится этот упрямый Дон Кихот, он мне милее легиона тех, что живут в уютных домиках и копят деньги на старость.

Нас с Уилсоном разделяют 50 лет. За это время наверняка были и другие, пытавшиеся покорить Эверест в одиночку. Вскоре, изучая материалы предыдущих эверестских экспедиций (между трениров­ками, сборами и беготней по учреж­дениям), я натолкнулся на новые для меня имена: Денман и Ларсен.

 

Денман и Ларсен

«Я был постоянно стеснен в сред­ствах, брал с собой в путешествие лишь самое необходимое, не мог позволить себе купить даже часы! У Тенцинга были часы, у меня нет». Вот бы иметь энергию Эрла Денмана, человека, предпринявшего вторую попытку в одиночку взойти на Эверест. Это было в 1947 году.

Денман родился в Канаде, дет­ство провел в Англии. Семья жила бедно: отец не поднимался с постели, мать работала ради сыновей не раз­гибая спины. У Денмана было мно­жество честолюбивых желаний. Одно из них — Африка. Когда он в конце концов попал туда, то без снаряжения, босиком, первым взо­брался на все восемь вулканов Вирунга... Его сопровождало всего лишь несколько туземцев. Этот успех переполнил его гордостью. «Никто никогда не поднимется на эти горы со столь примитивными средствами». Гордость вскоре взле­леяла новое желание. Ему пришло на ум покорить Эверест. Но как это сделать? Денег-то по-прежнему не было. Первая эверестская экспе­диция стоимостью в полсотни ма­рок — так звучал брошенный им вскоре вызов.

Прежде всего он отказался от кислородных аппаратов, так как ве­рил, что человек может привык­нуть к высоте. «Доказано, что мож­но без кислорода находиться на высоте почти 8500 метров. Поэтому смешно утверждать, что человек не в состоянии достичь 8800 метров или чуть   больше». Денман читал литературу об Эвересте. Он знал об исчезновении Мэллори и Ирвина и был убежден в том, что они погибли из-за того, что на высоте отказали кислородные аппараты. Без кисло­рода они не смогли пройти, так как недостаточно акклиматизировались. Об Уилсоне он ничего не знал. Он услышал о нем впервые, должно быть, только в Дарджилинге.

 

Имея при себе лишь спальный мешок на гусином пуху, две па­латки военного времени, одну ве­ревку, самодельные кошки, рука­вицы, снегозащитные очки, сухое мясо и 250 фунтов наличными, Денман 7 февраля 1947 года отплыл на пароходе из Мозамбика. Он при­был в Бомбей и направился далее в Калькутту. Так он познакомился с Индией. «Люди лежали прямо на тротуаре, некоторые были накрыты одеялами или мешками, но никто не утруждал себя подняться и отойти в тень. Старая морщини­стая нищенка хлопала себя по голо­му животу и просила есть. Одна из многочисленных священных ко­ров спокойно вошла в лавку и так же спокойно вышла из нее. Запря­женная в дрожки лошадь, кожа да кости, упала напротив одного из отделений «Ллойд Банка» и не смогла подняться, хотя собравшие­ся люди тянули ее, толкали, пи­нали». Столь великая нищета вы­звала отвращение и одновременно сочувствие Денмана. Он отправился дальше. Монотонный стук колес зву­чал в его ушах как рефрен: «Возвра­щайся, дурак, возвращайся, дурак!»

В середине марта в Дарджилинге он познакомился с 32-летним Тенцингом Норгеем. Этот шерпа уже в то время был знаменитым чело­веком. Он много раз бывал на Эве­ресте, сопровождал Смайса, Шиптона и Тильмана в гималайских экспе­дициях. Его успехи принесли ему звание «Гималайского тигра». По­мимо своего родного языка он вла­дел тибетским, сиккимским, хин­ди, урду, говорил также на ломаном английском.

Конечно, Тенцинга Денман узнал через Пола Карму, обслужи­вавшего всех эверестских фантазе­ров. Пол Карма представил Денману также другого проводника. Его звали Анг Дава. Несмотря на то, что и Тенцинг и Анг Дава знали, что Денман не имел ни разрешения на поездку в Тибет, ни денег, чтобы им заплатить, они не смогли отка­заться — столь велика была при­тягательная сила Эвереста.

22 марта 1947 года двинулись в путь. Сначала на автобусе, потом на сиккимских мулах, далее пешком. Денман шел босиком, как в Уганде. За перевалом Конгра Ла начинался Тибет — пустынное, продуваемое всеми ветрами, безжизненное про­странство. Питаясь чем попало, тер­пя лишения, наконец, достигли Ронгбука. Денман, встретивший на своем пути через Сикким и Тибет много монастырей, нашел, что Ронгбук больше других и лучше укра­шен. Он ожидал увидеть здесь от­шельников, отрешенных от всего земного, и очень удивился, когда они принесли  ему  для  ремонта  испорченные карманные фонарики и бу­дильники.

Обитатели монастыря были лю­бопытны, как дети. Они смеялись над бедностью Денмана. Они при­выкли видеть сравнительно богатых сагибов*, с внушительной поклажей. Чудак Денман вызывал у них только удивление.

Эверест, который возвышался над монастырем, ошеломил Денма­на, как и всех его предшествен­ников. Он понял, почему монахи избрали именно этот скудный кло­чок земли для своего уединения. Старый верховный лама, говорив­ший по-английски, умер, вместо него на богато украшенном троне, скрестив ноги, сидел маленький мальчик — новый настоятель мо­настыря. По ламаистскому веро­учению он был воплощением пре­дыдущего верховного ламы, кото­рый благословлял экспедиции на восхождение.

Денман использовал монастырь в качестве базового лагеря. Сестра Тенцинга, которая была замужем за одним из монахов, помогла в устрой­стве. Денман наблюдал за паломни­ками в монастыре. С неподвижны­ми лицами они перебирали жем­чужные четки, при этом беспрерыв­но шевеля губами. Другие крутили свои цилиндры из меди или серебра, в которых были крошечные свитки с молитвами.

В отношении религии Денман был далеко не Морис Уилсон. Он не  рассчитывал только на помощь бога, и давно решил взять на вер­шину обоих шерпов. 10 апреля все трое двинулись в путь. Они пошли традиционным путем по восточной ветви Ронгбукского ледника в направлении Северного седла. Денман до того страдал от холода, что после первой же ночи залез в палат­ку к шерпам, а потом и в мешок к Тенцингу. Он страдал также от недостатка кислорода. Тем не менее они   дошли до лагеря III, и шерпы уверенно повели его к стене Чанг Ла. На Северном седле сильный   шторм  лишил их всякой надежды.  Измотанный  Денман по­нял, насколько плохо снаряжены они для штурма вершины.  Шторм не давал ему  заснуть ночью, проглотить пищу стало мучением, жажда превратилась в постоянный кошмар. Денман признал себя побежденным.

Ледопад Кхумбу, слева перевал Лхо Ла

 

Однако через год, движимый честолюбием, он снова появился в Дарджилинге, лучше подготовлен­ный, с хорошим снаряжением, пол­ный новых сил. Но на этот раз никто не пожелал сопровождать его в Тибет. Он уехал назад в Родезию, написал книгу и навсегда оставил горы.

Прошло всего четыре года, и появился новый авантюрист с идеей покорения Эвереста в одиночку. Это был Ден Клаве Бекер-Ларсен. Он также мечтал о Ронгбуке и северной стороне горы. Но в это время в Тибет вошли части китай­ской армии. Поэтому Ларсен снача­ла поехал в Дарджилинг, с помощью Пала Кармы нанял четырех шерпов. Пробираться тайно через южный Ти­бет на Ронгбук было теперь опасно, и Ларсен решил пройти из Дарджилинга через Непал по традицион­ному пути караванов с солью. Он поднялся по долине реки Дудх-Коси, к Намчебазару, в страну шер­пов и попытался попасть в Тибет через перевал Лхо Ла.

Райнхольд Месснер и Эдмунд Хиллари (1978)

 

Среди шерпов ходили слухи, что некий лама из Соло Кхумбу прошел через Лхо Ла в Ронгбук. Но Ларсен, который и в бога не верил, и с ледорубом и кошками обращаться не умел, сдался, не дойдя до пере­вала. Лхо Ла находится на высоте 6000 метров, его южный склон круто обрывается вниз. Лама, который якобы прошел перевал без веревки и крючьев, должно быть, имел крылья. Клаве Бекер-Ларсен, побитый, но не    потерявший мужества, попытался пройти через перевал Нангпа Ла (6000 м), через который шерпы в течение столетий доставляют соль из Тингри в Тибет. Но и этот пере­вал был покрыт снегом.

В конце концов Ларсену с шер­пами удалось перейти границу. Они достигли Киетрака, затем через перевал Ламна Ла двинулись к Ронгбуку, куда и прибыли спустя шесть дней после выхода из Намче-базара.

Несмотря на зловещее предска­зание монахов, что вершины Эве­реста ему не достичь, Ларсену удалось за три дня пройти ледник Восточный Ронгбук до лагеря III, откуда с двумя самыми ^сильными шерпами он собирался подняться на Северное седло и там поставить лагерь IV — отправной пункт свое­го одиночного восхождения.

9 мая, когда две трети стены уже остались позади, разыгрался шторм. К тому же шерпы, испугав­шись обвалов со стены Чангцзе, отказались идти дальше. Все угово­ры и угрозы были напрасны. Ларсен был вынужден отказаться от восхождения. Печальный, вернулся он в Ронгбук, где его уже поджида­ли китайские солдаты. Монахи спря­тали его, но оставаться далее в мо­настыре не имело смысла. Через пять дней пешего перехода Ларсен снова был в Намчебазаре.

В 1953 году Эверест «был покорен армией», как выразился Денман. На вершине Эвереста ря­дом с Эдмундом Хиллари стоял шерпа Тенцинг Норгей. На его го­лове был шлем Денмана. Таким образом, частица этого сумасшед­шего канадца побывала на высо­чайшей точке земли. «Когда-нибудь будет и эта гора побеждена в оди­ночку и простыми средствами», — пророчествовал Денман.

Между тем прошло более 25 лет. Мечта Денмана продолжала жить в других умах, в других сердцах. Подошла моя очередь.

 

Мотивировка

Теперь, когда я познакомился с ли­тературой об Уилсоне, Денмане и Ларсене, не могу не сказать конкретно о мотивах, побудивших меня предпринять эту экспедицию.

Ларсен, возвращаясь на кораб­ле в Европу, писал: «Я хотел дока­зать самому себе и другим, что спо­собен все отдать ради задуманного дела, что достигну всего, чего бы я ни пожелал, и что только собствен­ный рассудок может подсказать мне, что я могу, а чего не могу. Кроме того, мне просто хотелось приключе­ний».

Денман выразился так:

«Я наивное дитя своего времени, до меня поздно дошло, что мера честолюбия должна соответствовать сумме наличных». Итак, его исход­ные точки — ограниченность средств и неспособность к глубоким чело­веческим связям. Он пытался изба­виться от своей изоляции, общаясь с туземцами.

Уилсон хотел доказать, что су­ществует высшая сила, которая ему якобы помогала. Своей верой в эту силу он коренным образом отли­чался от Ларсена и Денмана, кото­рые рассчитывали только на самих себя.

 

Тенцинг Норгей на вершине                       Классическая экспедиция с

Эвереста в 1953 году                             группой носильщиков на

                                                             Стене Чанг Ла

 

Что же движет мною?

Я хочу опередить Наоми Уэмуру. Я хочу быть первым из тех, кто покорит высочайшую вер­шину мира в одиночку. Я хочу, на­конец, в Тибет, в страну моих дет­ских грез. Но это не все. «Зачем тебе снова идти на Эверест? — спро­сила меня моя многострадальная мать. — Ведь ты уже взошел туда один раз!» Я рассказываю ей, как прекрасна эта гора с северной сто­роны, как страстно мне хочется увидеть Ронгбук и узнать, что оста­лось от этого таинственного мо­настыря. Я рассказываю ей о ле­гендах, сложенных об этой горе в Тибете, и о предыдущих экспеди­циях.

И рассказывая, я понимаю, что это только часть правды.

Подкладывая дрова в плиту, у которой она провела полжизни, что­бы накормить девятерых детей, моя мать говорит: «Когда у тебя нет пла­нов на восхождение, у тебя нет и внутреннего покоя. Горы спасают тебя от скуки повседневной жиз­ни». Она права. Я не могу предста­вить себе   ничего более ужасного, чем повседневность бюргерского существования. Крестьяне в нашей долине не имеют времени думать о смысле жизни. Они целиком заня­ты работой, обеспечивающей лишь самые основные жизненные потреб­ности. Но я не могу заниматься не­любимой работой, считаю, что в мире все больше зла именно потому, что люди слишком много думают о материальном.

Я не религиозен, и пассивная покорность судьбе людей моей до­лины приводит меня в отчаяние. Лишь в редкие моменты мне удает­ся преодолеть чувство одиночества и ощутить единство с миром — во время восхождения. И только тогда, в крайнем напряжении всех духов­ных и физических сил освобождает­ся мое Я. Чтобы пережить это чувство неотделимости от мира, я должен подойти к границе моих физических возможностей, а для этого нужно одиночное восхожде­ние на сложную стену, на большой высоте, с предельной нагрузкой и полным утомлением.

Моим злейшим врагом на пути к цели является страх. Я очень трусливый человек и, как все трусли­вые люди, стремлюсь победить свой страх. Победа над страхом делает меня счастливым. Я трижды в одиночку выходил на Нангапарбат, трижды из-за страха поворачивал назад, пока не набрался сил преодо­леть себя и дойти до вершины. Я хо­чу быть сильнее собственного страха, ради этого я снова и снова ищу опасности.

Именно в этих попытках преодо­леть одиночество через познание пределов своих возможностей и стать господином своего страха, ви­жу я смысл жизни. Каждый спуск с вершины для меня не столько возвращение в жизнь, сколько расставание с отрезком прожитой жизни, небольшая смерть. Моя бывшая жена Уши считает, что эти поездки все более отдаляют меня от людей. Может быть, она и права. Я страдаю от того, что во время экспедиций не остается времени на общение с людьми. Что-то бес­покоит меня, как будто я должен успеть на поезд, или совершил побег и меня разыскивают. И я приговорен к восхождению. Меня не удивляет недавний сон Уши, в котором меня, как «летучий гол­ландец», несет на корабле из разор­ванной палатки по бескрайнему мо­рю вздыбленного ледника.

 

Успех японцев

В середине мая я прочитал в газете об успехе альпинистов одной япон­ской экспедиции. Они достигли вер­шины Эвереста по двум маршрутам.

Как и для меня, для японско­го альпинистского клуба восхожде­ние на Эверест со стороны Китая было давней целью. В феврале 1979 года японцы подали заявку на проведение большой эверестской экспедиции. В июне пришло офи­циальное разрешение от Китайско­го союза альпинистов.

Со времени образования Ки­тайской Народной Республики это была первая иностранная группа, ко­торая должна была предпринять экспедицию в Тибет. Было заплани­ровано штурмовать Эверест одновре­менно по северо-восточному гребню и по северной стене. Телевизион­ная передача (первая в истории экспедиционного альпинизма), по­священная предстоящей экспедиции, должна была подготовить сенсацию.

Группа разведки в сентябре — октябре исследовала возможность восхождения по двум маршрутам. При этом под Северным седлом в лавине погибли три китайца, один японец получил травму. Экспедиция состояла из трех групп: группа се­веро-восточного гребня (12 чело­век), группа северного склона (12 человек) и группа репортеров. Руко­водителем был Хиорики Ватанабе. Для обслуживания мероприятия наняли 56 китайцев: 2 офицеров связи, 3 переводчиков, 2 менедже­ров, 22 высотных носильщика, 4 радистов, 6 поваров, 3 шоферов, 1 бухгалтера и 13 погонщиков яков. Высотные носильщики должны были доставить грузы на высоту 7500 метров. Эта сотня людей в начале марта 1980 года достигла базового лагеря у языка Ронгбукского ледника на высоте 5150 метров. Было установлено два передовых лагеря — один на высоте 6500 мет­ров на леднике восточный Ронгбук и второй на высоте 6200 мет­ров на леднике Главный Ронгбук. В середине марта группа северо­-восточного гребня начала подъем. К 25 марта она достигла Север­ного седла, где был установлен ла­герь IV. Пятый лагерь, на высоте 7600 метров, установили 6 апреля, шестой — на высоте 8000 метров. 23 апреля. Основную работу на этом этапе выполняли носильщики, они доставляли наверх снаряжение и продукты. 29 апреля четыре члена экспедиции с шестью помощниками покинули передовой лагерь для решительного броска. 2 мая они установили седьмой лагерь на вы­соте 8200 метров.

3 мая четыре японских альпи­ниста вышли на штурм вершины. К 19 часам двое из них — Като и оператор Накамура — были уже на снежном гребне, ведущем к высшей точке. Так как Накамуре стало плохо, Ясуо    Като последние 200 метров поднимался один. Он достиг вершины в 20.55. Ночь они провели на высоте 8750 метров без кислородных аппаратов. Большой успех, конечно, но одиночным вос­хождением это не было. Зато Като стал первым альпинистом, поко­рившим Эверест как с непальской южной стороны, так и с китайской северной.

Одиночное восхождение на Эве­рест начинается там, где кончается тропа: у языка ледника Кхумбу или на высоте 6500 метров под Север­ным седлом в зависимости от того, какой путь выбран. Идеальным маршрутом для одиночного восхож­дения является, конечно, северный гребень, так как здесь яки не доходят до вершины всего 2500 вы­сотных метров. Но уж эти 2500 мет­ров остаются на долю абсолютного соло.

Вторая японская группа шла по северной стене. 60-градусный склон был покрыт гладким льдом. 20 ап­реля достигли кулуара Хорнбайна. Идти на вершину должны были от лагеря V (8350 м). Первый штурм не удался из-за глубокого снега. Вторая группа, которая поднима­лась к лагерю V, сорвала снежную доску. Веревка Акиры Уга была пере­бита, он сорвался и исчез навсегда. После этого все члены группы спус­тились в предыдущий лагерь. В тре­тий раз начали подъем 10 мая. Цунео Шигехиро и Такаши Озаки вышли из лагеря V, достигли снеж­ного поля в верхней части кулуара Хорнбайна, прошли траверсом к Западному гребню и полезли на вершину, несмотря на то, что у них кончился запас кислорода.

На высоте 8700 метров, они вы­нуждены были остановиться на но­чевку, как неделю назад Като на северо-восточном гребне. Японцы, прошедшие по северной стене на вершину, открыли, по-видимому, наилучший маршрут.

За несколько дней до этого ис­панский альпинист с одним шерпой взошли на Эверест со стороны Непа­ла по юго-восточному гребню, а 10 дней спустя из Катманду поступи­ло новое сообщение: «Два польских альпиниста совершили успешное восхождение на Эверест по южно­му бастиону, до этого не пройден­ному. Эти два 32-летних инженера на последнем участке шли без кис­лорода. На вершине они провели 50 минут. Всего до этого времени на вершине Эвереста побывало 107 человек». Таким образом, поля­кам удалось пройти по тому южному бастиону, который приглянулся нам с Петером Хабелером в 1978 году.

Однако мое внимание вскоре было снова поглощено северной стороной, планами путешествия по Тибету, проблемами снаряжения и продовольствия. Я с нетерпением ждал своего часа.

 

Моя долина и ее люди

«Ты будешь подниматься на горы, пока не откинешь тапочки». Это вы­ражение, означающее в Южном Тироле смерть, прокричал один кре­стьянин, стоявший на обочине до­роги, когда я, сопя, бежал мимо. Я снова   часто бегаю по крутой дороге от Бозена до Енесина для тренировки сердца и сосудистой системы. Раньше я любил этот отрезок длиной около 7 километ­ров и с перепадом высот в 1000 мет­ров. Но дорогу покрыли булыжни­ком, а потом забетонировали. К то­му же ее во многих местах пересе­кает шоссе. Я там всегда сбиваюсь с ритма.

Медленно возвращаюсь назад в Бозе некую долину — боюсь на спуске травмировать связки — и иду в Старый город. В баре встречаю приятеля, который показывает мне статью Александра Лангера в «Тан­деме». Этот южнотирольский поли­тик пишет обо мне. Читаю.

«Ставший известным во многих странах благодаря средствам массо­вой информации, превозносимый всеми Райнхольд Месснер тем не ме­нее сумел остаться выше своей славы».

Далее он цитирует меня:

«Сегодня у меня действительно хорошие отношения с соседями, главным образом с ближайшими, и меня здесь в долине понимают. Рань­ше отношения были сложными. Те, кто сидел со мной за школьной партой, не могут простить мне всемирной известности. Нападки в основном исходят от моих сверст­ников — это наводит на мысль о том, что они недовольны собственной жизнью.

Возможно, меня считают эксги­биционистом.

В насмешку они установили пе­ред моим домом тибетские молель­ные флаги. Но я не сержусь, флаги излучают покой и приятны эстетически. К тому же эти люди натолкнулись на мой решительный отказ выступить в поддержку пар­тии моей родной долины и Южного Тироля, и даже Народной партии. Я не желаю, чтобы спорт исполь­зовали для прославления какой-то персоны, или отечества, или даже идеи — как на войне. Но чтобы ме­ня поняли, в сознании людей долж­ны произойти перемены».

Райнхольд Месснер на тренировке

 

Лангер цитирует точно. Я пора­жен и читаю дальше.

«Райнхольд Месснер безуслов­но относится к многочисленным южнотирольским диссидентам, не­довольным политикой правитель­ства. Не случайно он часто спорит с представителями власти и всячески подчеркивает свою независи­мость. Критически настроенный спортсмен? Это нехорошо. Местные обыватели больше любят пай-маль­чиков типа Густава Тени, а на та­ких, как Райнхольд Месснер, сры­вают зло. Несколько лет назад вымазали его машину. В его почте встречаются анонимные письма с родины: «Эй ты, свинья, волосы постриги!»

Однако политических преследо­вателей Райнхольд Месснер, конеч­но, не имеет. Он не чувствует в себе призвания к социальной или по­литической деятельности, хотя раньше, после сдачи экзаменов на аттестат зрелости, некоторое время работал в сфере местного самоуправления и позже — во время учебы на инженера в Падуе — за­нимался    общественными делами.

Сегодня он больше думает о духовной революции, его интересует жизненная философия Востока, с которой он познакомился в много­численных поездках. Он отвергает и коммунистическое уравнивание, и индивидуализм в западном мире. За событиями в Южном Тироле он следит с известного расстояния, однако довольно хорошо ориенти­руется    в основных проблемах».

«Наилучшим доказательством того, что мне дороги моя страна и Вильнёс, является тот факт, что я здесь живу: из девяти братьев и сестер я единственный остался в долине. Этот дом я купил у прихо­да — раньше это была школа. Вот почему   комнаты   такие   большие».

Учительская семья Месснеров стремилась дать детям образова­ние. Райнхольд посещал полную среднюю школу в Бозене, потом учился в Падуе и Мюнхене.

«Конечно, в Южном Тироле мне не хватает простора, но эмигри­ровать я не собираюсь. Может быть, во мне не развилась бы эта самая — почти болезненная — жаж­да пространства, если бы я вырос в Германии или в США. Быть уроженцем Южного Тироля и аль­пинистом — это одно и то же: надо уметь пробиваться в одиночку».

Райнхольд считает Южный Ти­роль «самой нетерпимой страной из тех, что я знаю, даже Бавария терпимее. Виной тому нетерпи­мость в отношении самого Южно­го Тироля».

«Альпинизм сейчас — моя жизнь, не только он, конечно, но без не­го я не могу. Не потому, что хо­чу выделиться, а потому, что он да­ет мне какие-то изначальные, осно­вополагающие знания обо мне са­мом».

Райнхольд и материально живет альпинизмом. Фото, книги, фильмы, поездки с докладами, сообщения для специалистов, школа альпинизма в Вильнёсе... Но у него нет и не будет менеджера. Он и здесь хочет остаться независимым. Домашняя хозяйка из долины Пустер, Ве­роника, частично ведет его пере­писку и помогает в подготовке публикаций.

Однако писать и фотографиро­вать — для Месснера не только спо­соб заработка, но прежде всего форма самовыражения. Среди ныне здравствующих писателей Южно­го Тироля он один из тех, которые больше всего публикуются: у него более десятка книг, многие к тому же переведены на другие языки. В них речь идет не только о горах, но также о нем самом, о людях, с которыми встречался, о странах, в которых побывал, о жизни и смерти.

«Я пишу не столько из необхо­димости рассказать другим, сколько из   желания   выговориться   самому.

Мои читатели — равно как и слушатели моих докладов — публи­ка разношерстная: от альпинистов высшего класса до убежденных домоседов. Обыкновенный городской житель возмещает этим нечто такое, чего у него нет и никогда не будет».

Райнхольд Месснер был участни­ком или руководителем в 30 экспе­дициях, у него за плечами перво­восхождения, совершенные при экстремальных условиях во всех частях земли, бывало, что он чудом избегал смерти, а в 1970 году на Нангапарбате потерял своего брата Гюнтера. К чему же он стремится? Да опять к неизведанному — новые страны, новые возможности, новые ощущения. Не потому, что он хотел бы слыть героем, «хотя меня вечно подают как героя».

У Райнхольда Месснера нет пре­зрения к людям и обществу — «Я нуждаюсь в обществе, без него я не мог бы жить», — но отказаться от   своей индивидуальности, стать таким, как все, он не может. «Если у человека отнимают его индивиду­альность, они перестает быть челове­ком. Индивидуальное для меня все более выдвигается на первый план —  повторения любого рода не интере­суют меня».

Я рад, что нашелся человек, который после разговора со мной по­трудился правильно сформулировать мои высказывания, а не подго­нять их под свою позицию. Как часто именно в Южном Тироле пе­ревирали мои слова, как часто по­литики использовали мое имя в сво­их целях. К счастью, я не завишу от политических сил в стране и не получаю от них субсидий. А то пришлось бы покончить с альпиниз­мом или со своим образом мыс­лей. Так что опасность срыва в моей жизни ограничивается путе­шествиями в горах.

Нена перед отъездом в Тибет

 

Уже сам тот факт, что я гово­рил с Александром Лангером, сто­ронником красной «Лотта Континуа», компрометирует меня в глазах правящего блока Южного Тироля. Я уже ощущаю определенную хо­лодность. Ну и что? Скоро я буду снова в пути. Каждый, кто видит дальше южнотирольского треуголь­ника — Народная партия, церковь, националистическая пресса, — должен быть готов ко всему. Это я знаю уже давно. Почему я не могу приспособиться? При сочувствии «большеголовых» мне было бы мно­го легче. Чтобы принадлежать к клану хозяев жизни, у нас достаточ­но одного условия: без всякой кри­тики следовать их вероучению. Очень часто, когда я бываю в Юж­ном Тироле, слушаю речи наших по­литиков, читаю «наши» газеты или узнаю от крестьян, что сказал пас­тор в церкви, — кусочек неба надо мной снова становится маленьким, как в детстве.

Ущелье Вильнёс проходит парал­лельно знаменитому Гроднерскому ущелью, но сюда не проникают мас­сы отдыхающих. Здесь мало истори­ческих достопримечательностей и почти нет горнолыжных подъем­ников.

Это ущелье в Доломитах, сол­нечное, зажатое между высокими поросшими лесом крутыми горами, полно мирной гармоничной красо­ты. Часто мне кажется, что известняковые выходы скал придают этой местности грусть, строгость, мечтательность. Здесь, на холме в самом дальнем уголке ущелья я изучаю старые карты Тибета. У ме­ня нет другой цели. Приготовления на этот раз длились всего не­сколько недель. Поэтому они были так изнурительны. И Нена, которая должна сопровождать меня до базо­вого лагеря, очень возбуждена. Она начинает дневник, который про­должит во время поездки по Ки­таю.

«Я с удовольствием отправляюсь в Китай. Надо быть сумасшедшей, чтобы отказаться. Мне нравится ви­деть других людей, жить с ними, мне бы очень хотелось увидеть на­стоящий Китай. Но я волнуюсь, когда представлю себе, что поеду с этим человеком. Идти с ним, смеять­ся, плакать, узнавать с ним горы, делить с ним какую-то часть своей жизни. После своего развода Райнхольд почти три года живет, отго­родившись от всех стеной. Трудно пробиться через эту стену. Только иногда он позволяет заглянуть в свой интимный мир».



 


Потала – это рай для Будды,

Потала – дворец Ченрицина.

На восток, запад, юг, север – Потала.

Над всей этой землей царит Потала.

Тибетская поговорка

 

 

Тибет – приволье для кочевников

 

 

Отъезд

Когда один журналист предложил нам взять на Эверест портативную радиостанцию, Нена записала в сво­ем дневнике:

 

«7 июня. Представляю, что люди обо мне думают. Будь я нормаль­ной женщиной, я бы, находясь в базовом лагере, каждый вечер связы­валась с Райнхольдом по рации, чтобы морально поддерживать его и быть уверенной, что у него все в порядке. Но у меня собственное мнение на этот счет. Райнхольд не знает меня, хотя мы прожили вмес­те шесть месяцев. Он решил взять рацию из-за меня, но я против. По-моему, это не одиночное вос­хождение, если ты можешь поддер­живать радиосвязь с базовым лаге­рем. Рацию в данном случае мож­но сравнить с кислородными балло­нами. Для неспециалистов, возмож­но, не так важно, с кислородом или без кислорода поднимается че­ловек на Эверест. Но на самом де­ле различие очень велико. Повыша­ется чувство безопасности. То же и с рацией: пользуешься ею или нет, знаешь, что всегда есть возмож­ность радиосвязи. Я понимаю, как интересно было бы для широкой публики узнать, о чем думает чело­век, поднявшись на вершину Эвереста. Это как первая высадка на Лу­ну. Космонавты смогли поведать человечеству о своих эмоциях. Но я предпочитаю не разговаривать с Райнхольдом, когда он на вершине, и по многим причинам. Я могу по­ставить себя на его место и увере­на, что для него в этот момент важнее побыть одному. Увидеть сверху горы и долины — это еще не все. Важнее достичь вершины ра­ди самого себя. Смотреть оттуда вниз, понять и принять все прекрас­ное и уродливое, что нас окружа­ет, правильно оценить самого себя, отказавшись от иллюзий. Райнхольд стремится к самопознанию. Я увере­на, что он пойдет без рации.

Советчики упустили из виду не только вес аппарата, но и то, что он влияет на возможность выжи­вания. Наличие рации нарушит чистоту опыта.

Но есть еще и мое собствен­ное, только мне принадлежащее со­ображение. Мои переживания тоже будут более полными и яркими. Конечно, мне будет страшно. Страх уже сейчас охватывает меня. Но ес­ли я выдержу все это, я вырасту в собственных глазах. И еще одно. Я хочу, чтобы Райнхольд без ра­ции там, наверху, думал о нас обо­их. Пустая болтовня может поме­шать ему, а это очень важно. Ес­ли он не будет постоянно чувство­вать моего присутствия — где тог­да наша дружба? И могу ли я от­важиться говорить о любви?»

В Мюнхене мой издатель дает мне прочитать статью «Штурм вершины и расточительность мужест­ва» с критическим анализом пла­нируемого мной одиночного вос­хождения. Себастьян Лейтер напи­сал ее для венского «Курьера».

«Я спрашиваю себя, чем так при­тягивает людей этот Эверест. Он был покорен в 1953 году мистером Эдмундом Хиллари из Новой Зе­ландии, который благодаря этому был возведен в дворянство.

С тех пор туда лезут и лезут, впечатления одни и те же: воз­дух разрежен, собачий холод, виды, конечно, прекрасные, но только в хо­рошую погоду (к тому же с любо­го реактивного самолета обзор лучше). Подъем и спуск дороги и опасны для жизни. Южнотиролец Райнхольд Месснер всего два года назад отважился на новое сногсши­бательное предприятие — он пер­вым покорил высочайшую гору мира без кислородных баллонов. Смысл этого восхождения, возможно, в том, чтобы увеличить трудности. Райнхольд Месснер постоянно ищет трудности. Теперь он будет атако­вать гору вторично со стороны Тибета, да еще в самое опасное, муссонное, время. Таким образом он вступает в конкуренцию с япон­ским альпинистом Наоми Уэмурой, который планирует не менее опас­ное, зимнее, восхождение. Япо­нец считает это самым суровым испытанием мужества.

Зимой ли, в муссон ли — кто-то из них победит...

А что дальше?

На Эвересте нечего будет делать, он станет бессмысленной грудой камней, пригодной только на то, чтобы глазеть на нее — снизу?

Мне кажется, однако, мы недо­оцениваем фантазию горовосходи­телей. А что если взойти ночью и без карманного фонарика? Или не прямо вверх, а по спирали, во­круг горы? Еще можно босиком, в кандалах, и когда уже все будет исчерпано, с черной повязкой на глазах?

Я знаю, что дело не только в са­мой вершине.

Речь идет, как сказал Месснер в одном интервью, «о подсозна­тельной мотивации», «о противодей­ствии искусственно вызванной смерти» — сама природа здесь ме­рило человеческого мужества.

А я считаю человеческое мужест­во слишком дорогим, чтобы разба­заривать его таким манером. Оно гораздо больше необходимо где-то в другом месте: в долинах, горо­дах, деревнях — в своем простей­шем виде — как гражданская отвага».

Я и обрадован и поражен одно­временно. Лейтер совсем не так не­прав. И как он смог понять мои мотивы?

От издателя мы с Неной спешим в «Бавария-фильм», у Юргена Ле-мана кое-что есть для меня. Из не­мецкого посольства в Пекине полу­чено отнюдь не радостное сообще­ние.

«К сожалению, Союз альпинис­тов не может продлить визу для Райнхольда Месснера до сентяб­ря. Контрпредложение: с 15 июля по 31 октября 1980 г.».

Незадолго до этого я просил о продлении срока моего пребывания в стране. Что делать? Однако ме­нять свои планы я не могу. О бо­лее позднем вылете не может быть и речи.

Мы летим, как было запланиро­вано.

«Я поверю в то, что мы летим в Китай, только когда «Джет» под­нимается в воздух», — сказала Нена еще в Мюнхене.

Мы в самолете, до Пекина оста­лось всего полчаса лета, Нена запи­сывает в дневнике:

«17 июня. Все еще трудно пове­рить, что мы с Райнхольдом на пути к Эвересту. Последние меся­цы были для меня мучением: сбо­ры, упаковка. Теперь я вне себя от восторга.

Ежедневно я слышала от Райнхольда: «Я сделал большую ошибку, что решил взять тебя с собой. Луч­ше бы взял Урсулу Гретер». Урсу­ла сопровождала его в 1978 году на Нангапарбат. Но в конечном сче­те никто не соответствует пол­ностью требованиям Райнхольда. До последнего момента я не была увере­на, возьмет ли он меня. Меня бук­вально парализовал страх быть отброшенной прочь при малейшем неверном движении.

Однажды он поставил мне усло­вие — исчезнуть из его жизни после нашего возвращения. Потом ему са­мому казалось это смешным. Что за представление о союзе людей у этого человека! Сколько раз за эти шесть месяцев мы строили различные планы, потом сами же разрушали их. Во всяком случае, он никогда не бывает занудой. Чтобы жить с ним в одном ритме, надо обладать такой же энергией».

Приезжаем в Пекин смертельно усталые. От аэропорта до города едем в микроавтобусе. В каком-то полузабытьи смотрю в окошко на пробегающие мимо деревья и дома. Стенды вдоль дороги увешаны пла­катами с гигантскими рисунками и иероглифами. Не могу определить, что это — партийная пропаганда или речь идет о производстве. Не могу сразу сказать, утро за окном или вечер. В июне небо над Пеки­ном пыльное и серое, воздух так го­ряч, что нельзя сделать ни шага.

Несмотря на это, улицы полны народа. Множество мужчин и жен­щин гордо нажимают на педали сво­их велосипедов. Позже я узнал, что эти пресловутые черные велоси­педы для китайцев так же престиж­ны, как для нас в пятидесятые го­ды фольксваген. Не всегда даже отличишь мужчину от женщины. На каждом голубой или оливковый кос­тюм. Мао стал самым влиятельным законодателем моды.

В Пекине

 

Вечерняя прогулка в окрест­ностях отеля дарит нам новые впе­чатления. Из-за катастрофической нехватки жилой площади многие ки­тайцы свою личную жизнь выносят вечером на улицу. Пожилые муж­чины сидят на бамбуковых стульчи­ках под фонарями и читают газе­ты. Другие на тротуаре играют в шашки. Одна женщина заплетает косу своей дочери. Вообще малыши одеты ярко, волосы украшены бантами. Таким образом матери ком­пенсируют свою тоску по красивой одежде, по индивидуальности. В це­лях сдерживания роста населения каждая семья может иметь только одного ребенка. Нарушители штра­фуются уменьшением жалования. Мы увидели огромную ярко раскра­шенную киноафишу. Угрюмого вида мужчина обнимает томную женщи­ну. Новейший китайский фильм. Нам захотелось его посмотреть. Однако сколько мы ни пытались узнать что-то у прохожих, все отвечали жеста­ми смущения. Здесь никто не гово­рит по-английски. В кино мы не по­пали. Несмотря на это, мне нравится чувствовать себя настоящим ино­странцем.   Смертельно усталые мы валимся на наши гостиничные пос­тели с ватными, покрытыми ярким шелком одеялами.

19 июня. Просыпаемся с чувст­вом пустоты в душе. Нена записы­вает:

«Тоска! Мы переживаем необык­новенное одиночество. Его невоз­можно объяснить. Мы оба привыкли и путешествовать, и жить в экстре­мальных условиях. Однако в этой нашей первой совместной поездке мы настолько изолированы от окружающего мира, что чувствуем себя на необитаемом острове. Мы вынуждены учиться жить вместе. Друг с другом мы говорим по-анг­лийски, и Райнхольд не в состоянии вести со мной детальные разгово­ры, ему не хватает словарного за­паса.  Это  усугубляет наше одиночество. Будет нелегко, но несмотря на это я радуюсь предстоящим трем месяцам вдвоем».

Между сном, едой и обсуждени­ем формальностей с КСА мы все время ходим по улицам города. Мы приобрели еще несколько радио­станций в магазине «Дружба», сво­его рода модной лавке, где встре­тили почти всех иностранцев, живу­щих в это время в Пекине. В Китае употребляется два вида денег: «ста­рые» юани — для простых жите­лей Китая, и «новые» юани, кото­рые выдаются на валюту, так на­зываемые туристские деньги, на ко­торые можно покупать товары в ма­газине   «Дружба». Это дополнило чувство изолированности и вообще оставило неприятный осадок.

Парк Бейхай в Пекине

 

В течение дня в городе царит деловая атмосфера. Вечерами на­строение печальное, подавленное. Люди курят и толпятся на автобус­ных остановках. Навязанный нам переводчик большую часть времени бродит вместе с нами. Его анг­лийский достоин сожаления. В ос­новном он выучил его самостоятель­но, так как благодаря этому имеет возможность общаться с иностран­цами. Он употребляет свои знания на то, чтобы беспрерывно расспра­шивать нас о газетных сенсациях, деньгах и сексе. Ведь мы для не­го представляем Запад. Это приво­дит нас в отчаяние. Идем туда где мы, по-видимому, свои люди. Такси доставляет нас в «Интерна­циональный клуб». Заплатив 14 юаней — это около 20 запад­ных марок, недельная зарплата ки­тайского рабочего — вступаем в эту мешанину из диско, бильярда, бара и аттракционов. Большинство гостей, к нашему удивлению, состав­ляют молодые китаянки. Оказываеся, здесь есть «привилегированный» класс. Одетые в яркие платья за­падного, покроя и утрированно мод­но причесанные, эти люди пытают­ся изображать космополитов. Атмо­сфера затхлая. И это тот новый Китай, о котором мы столько слы­шали?

Накануне состоялся еще один роскошный ужин, на который КСА пригласил также участников китай­ской эверестской экспедиции 1975 года. Наконец-то мне представился случай побольше узнать об этом ме­роприятии.

 

Успех китайцев

В 1960 году армия Китайской На­родной Республики организовала экспедицию с целью покорения Эвереста. Мао Цзэдун был почет­ным руководителем экспедиции. Но китайцам не повезло. Когда первое сообщение о покорении вершины до­стигло западного мира, никто им не поверил. Несколько неубедитель­ных фотографий, на которых фак­тически не было ничего конкретно­го, идентифицируемого с Эве­рестом, невозможно было принять всерьез.

«Народные массы обладают неограниченными творческими си­лами, организованно они могут до­стичь успеха в любом виде спорта», — сказал Мао.

В 1975 году так и было. При по­ощрении партии величайшая экспе­диция всех времен выступила из Лхасы. Для переноски грузов от Ронгбука к подножию горы была фактически построена дорога. В развалинах монастыря, из кото­рого в 1967 году изгнали послед­них монахов, расположились ла­герем более трехсот тибетцев и ки­тайцев. По маршруту, разведан­ному англичанами за 50 лет до этого, должно было подняться как можно больше людей. Чтобы провозгла­шенное равенство не осталось пустым словом, в команду были взяты женщины, из которых более 20 достигли высоты 8000 мет­ров.

От Ронгбука до передового ла­геря на высоте 6500 метров китай­цы проложили телефонную ли­нию. Ежедневно из громкогово­рителя звучали бодрые речи, утрен­няя гимнастика тренировала тело, а идеологические дискуссии — дух.

Многочисленные яки тащили грузы. В удивительном едином по­рыве китайцы ставили один высот­ный лагерь за другим. Они обезо­пасили вторую ступень — ту самую «second step», которая приобрела пе­чальную известность в связи с исчез­новением Мэллори и Ирвина. Были использованы алюминиевые лестницы. Более 200 человек созда­вали фундамент для тех девяти, которые в конечном счете до­стигли вершины. Они явились завер­шающим кирпичиком коллективной пирамиды.

Тибетка Фантог была не только заместителем начальника экспеди­ции. Она — вторая женщина после японки Юнко Табеи — дости­гла высшей точки вместе с восемью мужчинами 27 мая. Это была неви­данная до того времени эверестская экспедиция. На этот раз китайцы позаботились о том, чтобы никто в мире не усомнился в их победе. На вершине они поставили гео­дезический штатив с флагом Мао и сняли фильм обо всем мероприя­тии.

Немного ниже второй ступени

Хотя команда при восхождении время от времени принимала кисло­родный душ, передовая группа око­ло часа провела на вершине без кислорода.

Когда на этом вечере китайский альпинист окончил свой рассказ, я задумчиво посмотрел на него. Как должен отнестись к моему упад­ническому одиночному восхожде­нию этот человек, воспитанный на принципе «индивидуальность — ни­что, коллектив — все»? Он улыба­ется мне и поднимает свой бокал: «ганьбэй!»

Китайцы на вершине Эвереста в 1975 году.

Слева геодезический штатив

 

Мир Востока — мир Запада. Для меня альпинизм не столько спорт, сколько игра, не столько борьба, сколько приключение, путешест­вие по дикому удаленному ландшаф­ту, возможность игры в нашем сверх­технизированном мире. Я пью за моего друга Быка Оэльца. Он как-то назвал альпинизм «игрой страдания».

Утром мы вылетаем из Пекина в Чэнду в провинции Сычуань, это следующий этап  на пути  в Лхасу.

Лхаса

Нам не терпелось увидеть Лхасу, но в то же время было жаль, что приходится так быстро оста­вить Чэнду. После пыльного се­ро-коричневого Пекина провинция Сычуань показалась мне оазисом. Она выглядела так, как я пред­ставлял себе Китай в детстве: бес­крайние зеленые рисовые поля, пе­ремежающиеся крытыми тростни­ком крестьянскими домиками в гус­тых и высоких бамбуковых рощи­цах.

Поля разделены множеством узких дамб, некоторые покрыты водой, в которой отражается сереб­ристо-серое небо. По дамбам бро­дят босые крестьяне с коромыслами, на которых сзади и спереди висят деревянные бадьи. Под плоскими соломенными шляпами недостает только длинной китайской косич­ки8, она и здесь заменена радикаль­ной военной стрижкой. Это тот Ки­тай, красота которого глубоко тро­гает меня.

Наш старый винтовой самолет поднимается с летного поля и мед­ленно набирает высоту; низменный ландшафт под нами постепенно сменяется холмистым. Холмы пе­реходят в горы, на горизонте сверка­ет первый снег. Мы приближаемся к горным цепям Восточного Тибета. Вытянутые, пятнисто-коричневые хребты с редкими домишками у подножия сменяются причудливым морем скал. Как гигантские гребни из морской пены, все увереннее выныривают семитысячники; обледе­нелые вершины, сверкающие лед­ники. Мое сердце бьется сильнее. Мы летим вдоль песчаного русла реки, которая в Тибете называется Цангпо, а в Индии Брахмапутрой. Под нами расстилается Тибет.

Наконец мы приземляемся на аэродроме, расположенном на высо­те 3600 метров. Я нетерпеливо пере­ступаю с ноги на ногу. Теперь толь­ко два часа на джипе, и мы будем в Лхасе. Я не могу этого дождаться. Наконец мы погрузили рюкзаки в автомобиль, договорились об отправ­ке остального багажа и отъехали. Позади нас в двух микроавтобусах едут организованные туристы.

 

Аэродром в долине Цангпо9

 

Мы приближаемся к Лхасе, за­гадочному городу в загадочной стра­не, куда веками стремились авантю­ристы, исследователи и религиоз­ные мистики. Я думаю о тех, кто пытался попасть в Лхасу до нас. Генрих Харрер в 1944 году бежал из индийского лагеря для интерни­рованных и после месяца изнури­тельного пешего перехода, чудом оставшись в живых, достиг со своим другом Петером Ауфшнайтером города «божественного вла­дыки» и прожил в нем 7 лет. Швед­ский исследователь Азии Свен Ге-дин предпринял три полных при­ключений путешествия: одетый то пилигримом, то пастухом, то как почтенный купец, нагруженный то­варами, терпя невероятные ли­шения, он пытался приблизиться к этому удивительному городу. Он не увидел Лхасы. Туристские автобусы позади нас кажутся мне оскорблением самоотверженности этих людей.

Наш маленький моторизован­ный караван, утопая в пыли, дви­жется по берегу реки Киичу. На се­ро-коричневой плоскости возвыша­ются скалистые горные цепи тускло-фиолетового цвета. Кое-где видны зеленые пятна небольших рощиц — ивы или тополя, чья нежно-зеленая листва пронизана солнцем и светит­ся, как волосы белокурой женщины. Иногда — крошечная деревня с выбеленными известью домиками. К нашей радости, замечаем то там, то здесь на плоской крыше шест и на нем пестрый молитвенный флаг. Над долиной в прозрачном возду­хе кружит ястреб. Я радуюсь. Ведь я читал, что в Тибете нет больше диких животных и птиц, их всех будто бы перестреляли китайские солдаты. Большая желтая собака ле­ниво трусит по серой гальке речного русла и скрывается в сухой траве. Через час с лишним езды по ухабистой горной дороге долина Киичу расширяется.

Потала

 

В середине ее возвышается холм, на котором, как фата-моргана, сверкают на солнце золотые крыши. Это Потала! Огром­ная белая крепость с черными окон­ными проемами, кажется, выросла из холма. Она сужается кверху и заканчивается выкрашенной в крас­ный цвет частью, которая увенчана позолоченной крышей, похожей на крышу пагоды. Как огромный каменный корабль, возвышается Потала на Марпори, «красной горе». Я человек не верующий, но без труда могу себе представить, как чувствуют себя набожные пи­лигримы, в первый раз увидев собор св. Петра или Мекку. Слово «Потала» означает «надежная га­вань»10, а слово «Лхаса» — «город богов». Однако чем ближе мы к городу богов, тем больше меня раздра­жают безобразные алюминиевые баки и бетонные фасады домов, похожие на казармы. Что оста­лось от старой Лхасы? Не доезжая до города, наш джип сворачивает налево, в маленькую аллею; затем, проехав два шлагбаума, въезжаем в небольшой огороженный со всех сторон поселок, это так называемый гостиничный город. Мы снова в гетто. После того, как мы перенесли свое имущество в просторные, кра­сиво обставленные комнаты, нас провели в столовую. Занимаем ме­ста за покрытым белой скатертью столом. В стеклянном кувшине пластмассовые цветы. «Добро по­жаловать в Тибет!» Смотрим на чистый туристский бланк. Торопли­во  глотаем  пищу.  Теперь мы свободны. Нас с Неной тянет в город, к счастью, офицер связи и пере­водчик ушли в свои комбаты. Они должны привыкнуть к высоте в по­кое. Лхаса как-никак лежит на вы­соте 3700 метров.

3 километра от отеля до города проходим пешком. У нас есть с со­бой старинная карта-схема, и мы прежде всего ищем Лингкор, зна­менитую улицу пилигримов, кото­рая тянется вокруг священной части города. Асфальт, бетон и гудя­щие грузовики соседствуют со ста­туями Будды и с ползущими в пыли пилигримами. Пройдя мимо банков с зарешеченными окнами и других административных зданий, которые, как безобразное жабо, окружают парящую над всем Поталу, мы по­падаем в узкие улочки и вдруг оказываемся на Паркхоре, улице, кольцом опоясывающей храм Джок-ханг, самое священное место Ти­бета. Его окружают старые тибет­ские городские дома с резными оконными наличниками. У их стен на земле расположились со своими товарами торговцы. Ткани, обувь, шерсть, жестяная посуда. Пестрая людская толпа бредет по кругу по часовой стрелке. После вакуума, в котором мы оказались в Пеки­не, дух захватывает от оживлен­ности старой Лхасы. Здесь толпятся пилигримы со всего Тибета. Высо­кие мужчины из мятежной провин­ции Кхам11, с торчащими вверх косичками, перевязанными красны­ми шерстяными лентами; тибетцы из Амдо11, которых можно узнать по их круглым шляпам; кочевники в засаленной одежде из овечьих шкур. В уличной пыли — старая женщина, ползущая по Паркхору. Когда ее лоб и защищенные дере­вянными дощечками руки касаются земли, она приподнимается, затем снова вытягивается во всю длину своего тела. Раньше пилигримы таким способом нередко проходи­ли весь путь от своей деревни до Лхасы.

В Лхасе, которая была столе­тиями отгорожена от мира, ино­странцы — все еще нечто вроде ди­ковинных зверей. В мгновение ока мы были окружены таким тес­ным кольцом, что нам не хватало воздуха. Смотрим в смеющиеся гла­за, едва не теряя сознание от дыма, запаха сала и мочи. Почти каждый держит у нас перед носом ка­кой-нибудь амулет, драгоценный ка­мень или лоскут материи, желая продать его. Я счастлив: наконец-то мы здесь.

Перед храмом Джокханг под древней засохшей ивой, увешан­ной молитвенными флажками, рас­положились пилигримы и нищие с детьми и всем своим скарбом. За­пах от воскурений мешается с за­пахом масляных лампад. На камен­ных плитах перед входом в храм распластались молящиеся. Их паль­цы перебирают жемчужные четки, губы шепчут молитвы. «Ом мани падме хум» («О, драгоценность в цветке лотоса»).

Торговля на рынках была за­прещена вплоть до 1980 года. Те­перь тибетцы снова торгуют и явно наслаждаются этой маленькой свободой. Ячье масло, зелень, спрессо­ванный в плитки чай идут нарасхват. Множество собак дремлет под при­лавками, найдя там спасение от дневного зноя. Разрешение держать собак — тоже новшество. В свое время их всех уничтожили хунвей­бины, заботясь о «санитарном со­стоянии» города. Если вам извест­на любовь тибетцев к животным, вы поймете, какое страшное зло было причинено этим народу. Буд­дизм не приемлет убийства чего бы то ни было живого. В старой Лхасе, например, существовал такой обы­чай: человек, желавший искупить свои грехи, мог купить у мясника животное, предназначенное на за­клание, и таким образом сохранить ему жизнь.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Парадная лестница в Потале                                 Тысячезальная Потала

 

Мы с Неной присоединяемся к цепочке пилигримов, бредущих по Паркхору. Нас убаюкивает шарканье ног, жужжание молитвен­ных цилиндров, запах благовоний, которые сжигают на маленьких алтарях. В толпе изредка появля­ется зеленая военная фуражка с красной звездой, но из-под нее, как правило, смотрит дружелюбное лицо тибетца. На Паркхоре не часто встретишь китайца. Утомленные вы­сотой, от которой успели отвык­нуть, и массой впечатлений, возвращаемся в отель и послушно садимся за ужин. Наш переводчик Цао выхлопотал для нас разреше­ние посетить Поталу. Туда мы и направляемся на следующее утро. Возле самого дворца в озере женщины из старого города стирают белье, ковры, моют визжащих де­тей.

Проходим мимо парадной лест­ницы, грандиозного сооружения, поднимающегося зигзагом по на­ружной стене здания, и присоеди­няемся к нескольким кочевникам, которые преодолевают крутую изви­листую тропу. Здесь между деревья­ми протянуты длинные веревки из ячьей шерсти, на которых колы­шется множество цветных молит­венных флагов. У входа нас ожида­ет гид — китаянка в нелепой белой панаме. Она пунктуальна. Нас не­приятно поражает то, как бесце­ремонно она расталкивает на крутой лестнице пилигримов, которые попадаются нам навстречу со своими масляными лампадами. Мы все время делаем попытки уйти от нее. Напрасно. Тотчас же из-за какого-нибудь угла появляется ки­тайский служащий и задержи­вает нас до тех пор, пока она не по­дойдет. Так нас ведут в полутьме мимо сверкающих бронзовых ста­туй Будды, через торжественные молитвенные залы и библиотеку, все глубже внутрь этого удиви­тельного муравейника.

Потала реставрируется

 

Потала имеет в длину 365 мет­ров, в ширину 335, в высоту 109. В ней более тысячи помещений. В несвященной белой части здания раньше жили и исполняли служ­бу высшие государственные чинов­ники, в семиэтажной красной части жили монахи. При тусклом свете масляных лампад они молились перед усеянными драгоценными камнями статуями Будды и Бодхисатвы — тем богатством, которым гордились даже самые бедные в стране кочевники. Мы видим статуи в искусно украшенных чортенах погребенных здесь далай-лам.

Тибетцы верят, что далай-ла­ма — это Бодхисатва, просве­титель, который, благодаря своей доброте и мудрости освобожден от случайностей нового возрождения, и вернулся в мир, чтобы спасти страдающее человечество. В то же время он является воплощением Ченрези12, бога защитника, родона­чальника и господина всех тибет­цев. Когда далай-лама умирает, то Бодхисатва вселяется в новорож­денного младенца. Государственный оракул и собравшиеся ламы должны отыскать его среди многих ново­рожденных по определенным при­знакам.

Наш гид ведет нас дальше мимо стенных росписей на сюжеты буд­дистской мифологии, по идилли­ческим внутренним дворикам и крутым, похожим на стремянки лестницам на крышу Поталы. Нас радует то, что мы там видим. Новая каменная кладка, все покрашено, мусор убран. Потала реставрирует­ся. У девушек-строителей радостные лица. Может быть, они надеются, что «божественный владыка» вернется в родовое гнездо. Правитель­ство КНР в 1978 году предложило XIV далай-ламе, находящемуся в эмиграции, вернуться на родину13. С тех пор в Тибете побывало три делегации от далай-ламы, чтобы на месте узнать о положении своих соотечественников. Их сообщения вынуждают «божественного влады­ку» повременить. Несмотря на новый курс Пекина, пройдут еще годы трудных переговоров, преж­де чем тибетцы получат назад свое «драгоценное сокровище». Раз­мышляя таким образом, смотрю на старый город и на крыши из гофри­рованного железа безотрадной ар­хитектуры времен культурной ре­волюции. Ничто не может лучше передать ситуацию в Тибете, чем вид оскверненной, но все еще жи­вой Лхасы. В отеле я пытаюсь по­делиться своими впечатлениями с Цао. Он огорчен и считает, что я должен понять и точку зрения китайцев. Робко протягивает мне агитационную листовку.

 

Китайская агитационная листовка

Тибет — автономная область, рас­положенная в юго-западном Китае у государственной границы. Здесь среди покрытых снегом гор, зеленых степей и древних лесов живет около миллиона трудолюбивых и отважных тибетцев, монпа, а также предста­вители других национальностей. До освобождения феодально-кре­постнический Тибет представлял печальное зрелище политической коррупции, экономического застоя и культурной отсталости. Три фео­дальных властителя — реакцион­ное местное правительство, мо­нашество и дворянство, составляя меньше пяти процентов населения, владели всей землей и большей частью вьючных животных. Они беспощадно эксплуатировали ши­рокие народные массы Тибета. Кре­постные, облагаемые всевозможны­ми налогами и поборами, подверга­лись жестоким истязаниям: их били, стегали плетьми, отрезали языки, выкалывали глаза, обдирали кожу... Старый Тибет был адом на земле!

Со времени мирного освобожде­ния в 1951 году, и особенно после демократической реформы 1959 го­да, в Тибете произошли огромные перемены. Бывшие крепостные те­перь стали хозяевами земли и сами вершат свою судьбу. Индустрия, земледелие и животноводство по­стоянно развиваются; культура, а также образование и здравоохра­нение, достигли больших успехов; условия жизни народа быстро улуч­шаются. В результате демокра­тической реформы Тибет шагнул через несколько столетий из фео­дально-крепостнического общества в социалистическое. Вместе с дру­гими народами Китая тибетцы те­перь шагают вперед по пути со­циализма.

Цао не понимает, почему я поте­рял аппетит.

 

 

 

Чудо света в Шегаре

Утром 27 июня мы покидаем Лха­су. Солнце еще не взошло. Воздух свежий и холодный. Я бросаю по­следний взгляд на Поталу и на раз­валины медицинского училища Чагпори14 (теперь там запретная зо­на). Цао, Нена и я сидим в джипе, позади нас едет взятый напрокат военный грузовик с Ченом, сопро­вождающим офицером. Автомобиля­ми управляют шоферы-китайцы в белых хлопчатобумажных перчат­ках. Багаж нашей экспедиции не составляет и трети от всего груза. Улицы города уже оживлены. Пеш­ком и на велосипедах люди спешат на работу на близлежащую цемент­ную фабрику. Торговцы везут на ры­нок свежие овощи. Пилигримы тя­нутся к Паркхору, чтобы совершить утреннее воскурение.

Мы держим путь на запад. Спра­ва от нас в голубой холодной тени горного склона лежит Дрепунг15 — один из трех монастырей, откуда ти­бетская церковь управляла госу­дарством. Здесь жило более 7700 мо­нахов, среди них знаменитый госу­дарственный оракул. Черные окон­ные проемы зияют на белых стенах «Рисовой кучи» (так переводится слово Дрепунг), разрушенной и по­кинутой всеми.

Примерно через час езды мы пересекаем охраняемый мост через реку Киичу. Отара овец бредет по прибрежной гальке к мутной воде. Рядом старая лодка. На пыльной дороге то и дело встречаются пе­шеходы, идущие в Лхасу. Наш шо­фер пугает их пронзительными гуд­ками, они шарахаются в стороны от машин. Тряска и качка джипа убаюкивают меня, просыпаюсь только, когда начинаю зябнуть. Мы на­ходимся высоко, становится до­вольно холодно. Под серпантином дороги — разрушенные деревни. Посреди них видны свежевыбеленные остатки храмов. На серо-корич­невом фоне склонов, как зеленые пасхальные яйца, лежат крошечные возделанные поля. Здесь нет де­ревьев. Вдали вроссыпь передвига­ются черные точки — пасущиеся яки. Мы поднимаемся все выше, ве­тер становится режуще холодным. На перевале высаживаемся.

Горный перевал увенчан кучей камней. Согласно верованиям ти­бетцев, перевалы населены духами. Чтобы настроить их благосклонно, благочестивые путники кладут здесь для них камни, на которых раньше часто были искусно вырезаны мо­литвы. В эту каменную стену воткну­ты бамбуковые шесты, на которых висят молитвенные флаги и клочки овечьей шерсти. Даже изношенная парчовая шапка развевается на вет­ру. Глубоко под нами огромное би­рюзово-синее озеро. Его многочис­ленные рукава и заливы обрамлены горными хребтами. Кое-где видны деревеньки и террасы пашен, кото­рые кажутся игрушечными. Поза­ди коричневых хребтов вырастают горные цепи разных цветовых от­тенков. На горизонте четко выри­совываются остроконечные белые вершины. И надо всем этим прости­рается темно-голубое небо, по кото­рому, как сказочные животные, плы­вут отдельные снежно-белые обла­ка.

Никогда прежде я не чувствовал во время путешествия такой внутренней тревоги. Но сейчас я на какое-то Мгновение совершенно счастлив.

Цао торопится. Мы должны еще сегодня прибыть в Шигацзе, а это далеко. Наш джип ползет вниз по серпантину дороги, навстречу не­подвижной бирюзовой глади озера. Когда скорость увеличивается, мне становится досадно. Хотелось бы идти пешком, чтобы слиться с пей­зажем, чтобы ритм шагов соответ­ствовал течению мыслей.

Мы переезжаем озеро по дам­бе, которая почти полностью затоп­лена водой. То и дело попадают­ся небольшие группы рабочих, за­нятых ремонтом дороги.

Исправные дороги необходимы для осуществления контроля над страной. Китайцы проводят гигант­ские работы по освоению до сих пор почти лишенного дорог Тибета.

Иногда навстречу попадаются грузовики, кабины которых укра­шены свежим бамбуком. Цао объ­ясняет мне, что они едут из долины Ниларму, на непальской границе. Водители везут с собой в скупое высокогорье немного от тамошне­го изобилия. Между Китаем и Не­палом существует обмен товарами, но я не совсем понял, чем они тор­гуют. Мы останавливаемся перед казармой, Цао и Чен здороваются с комендантом, с гордостью, как диковинных животных, представ­ляя нас. Мы пьем чай из эмалиро­ванных, раскрашенных чашек. Ко­мендант — молодой китаец живет здесь 10 лет и за это время видел свою семью только два раза. Его комната бедна, но опрятна. Желез­ная койка, два стула, грубый'[стол, миска для умывания, телефон — вот и все. На стене, оклеенной белой оберточной бумагой, висят на гвоз­дях две шапки. Хлопчатобумаж­ная — для лета, меховая — для зи­мы. Этот человек доброжелателен и вежлив. Родом он из Южного Китая, тоскует по дому и прячет тоску за благоразумием слов. Он пред­лагает нам липкие конфеты на жес­тяной тарелке, и его жест испол­нен спокойного дружелюбия, кото­рое напоминает о старом Китае. Впервые в жизни меня тронул воен­ный комендант, я почувствовал в нем человека, страдающего и одино­кого. Перед ним и его солдатами стоит задача — следить за проведе­нием экономических мероприятий в стране, объясняет мне Цао. При этих словах я снова возвращаюсь в настоящее.

Дорога ведет нас все дальше и дальше на запад. Маленькими оази­сами кажутся раскинувшиеся сре­ди разделенных земляными насыпя­ми оросительных канав деревни со вспаханными полями, пасущимися на нежно-зеленых лугах яками и ко­ровами. Нередко новая деревня по­строена неподалеку от разрушен­ной. Теперь мы уже с первого взгля­да отыскиваем немного выше селе­ния развалины монастыря или гомпы, маленького храма. У некоторых деревень видим группы колхозни­ков, занятых пахотой. Упряжки яков тянут странные допотопные плу­ги. На рогах этих хрюкающих быков в качестве украшения прикрепле­ны красные шерстяные помпоны. Хомуты украшены красными фла­гами Народной Республики, однако на шкуре животных я то и дело ви­жу маленькие молитвенные вымпе­лы. Дети с визгом бегут нам на­встречу; каждый раз, когда мы оста­навливаемся, нас тут же окружают люди, на нас смотрят темные лица, с нами шутят, но мы ничего не по­нимаем.

Плодородные оазисы в долинах рек сменяются широкими равни­нами, покрытыми песком или тра­вой. То тут, то там на фоне ясного неба высятся разрушенные вывет­риванием скальные бастионы.

 

Высшая точка перевала  

между Лхасой и Шигацзе

 

После восьми часов езды через перевалы и долины, потные и гряз­ные, мы приближаемся к широкой долине Цангпо Шигацзе. Бараки военного типа, крыши из гофри­рованного железа, обнесенные ко­лючей проволокой стены. На удру­чающем цементно-сером фоне что-то сверкает теплым красным и золо­тым цветом: монастырь Ташил-хунпо. Райская птица в бетонном гнезде. Выше — как и следовало ожидать — остатки огромной раз­рушенной крепости. Шигацзе — вто­рой по величине город Тибета. Когдо-то он был знаменит серебряной кузницей и ковровой мастерской; здесь растет самая лучшая в Тибете пшеница. Здесь была резиденция панчен-ламы16, и здесь он по-преж­нему проводит отпуск в летнем дворце, когда не исполняет свои депутатские обязанности в Пе­кине.

Нас с Неной привезли в един­ственную в городе гостиницу17, и мы уже не удивляемся тому, что она расположена среди казарм. Мы смертельно устали. На малень­ком столике две жестяные миски для умывания и теплая вода в ярко расписанном термосе, без которо­го здесь не обходится ни одно, даже самое простое домашнее хозяйство. Мы крепко спим до тех пор, пока в 5.30 утра нас не будит кваканье из громкоговорителя. Город поднима­ют на работу и призывают не забы­вать о важнейших принципах пра­вительства Народной Республики. Все это сопровождается ужасной музыкой. Я слышу послушный то­пот ног и невольно вспоминаю свои интернатские годы. Воспоминания детства смешиваются с действи­тельностью. Терпеть все это за 150 немецких марок с человека за ночь? Что я, в самом деле, сумасшедший? Китайцы знают на­верняка, что сюда не завернет ни один европеец. Я нерешительно смотрю на мой жестяной ночной горшок с узором из золотых рыбок, затем все же собираюсь с силами и иду через пыльную казармен­ную площадь в загаженный клозет.

С  трудом  проглотив  некое   ме­сиво из риса, мы с Неной бредем в город. Резкие порывы ветра подни­мают песок и мусор.  Несмотря на то,  что  взошло   солнце,   небо   пас­мурное   и   безотрадное.   На   западе стоит стена желтого тумана.  Заж­мурив глаза и втянув голову в пле­чи, отворачиваюсь от ветра. На де­тей,   играющих   между   деревянны­ми тележками с большими колеса­ми,  порывы  ветра   впечатления  не производят.   Они   не   замечают   ни пыли, ни холода. Один из них про­тягивает руки, как будто хочет пой­мать ветер. Они смеются, их волосы развеваются.  В сопровождении де­тей мы доходим до монастыря. Ма­ленький город из келий вокруг свя­тилища, в котором помещена статуя Будды   высотой   с   девятиэтажный дом, некогда населяли  3000 мона­хов, теперь их около 500.  Мы не­сколько раз поднимаемся по лест­ницам,  проходим  низкими  коридо­рами   и   внезапно   видим   огромное золотое   лицо.   Черты   его   удиви­тельно   гармоничны.   Лицо   перехо­дит в тело, которое можно увидеть, спустившись на этаж ниже. Будда одет в блестящую парчу, обвешан­ную катами, белыми  бантами сча­стья. У его ног стоят огромные се­ребряные лампады. Возле них сидит маленький  мальчик в  красной монашеской рясе. Это первый послуш­ник, которого я встретил здесь. Мы возвращаемся в город.

На улице, кроме нескольких солдат, китайцев не видно. По сво­ей воле, пожалуй, ни один из них не будет здесь жить. Их организм не приспособлен к высоте 4000-5000 метров. Адаптация проходит медленно, причиняя физические страдания. У женщин-китаянок часто бывают выкидыши, высока детская смертность.

В Шигацзе есть маленький ры­нок. На грязном брезенте крестья­нин разложил не поддающиеся опи­санию останки яка. Мясо облеп­лено мухами. Рядом лежит чеснок, который мы покупаем для базово­го лагеря. Затем я вижу маленько­го лхаса апсо. Этих собачек рань­ше могли разводить только почтен­ные ламы в Потале и аристократия в Лхасе. Первые экземпляры были завезены в Европу в начале нашего столетия. У меня есть две такие собачки, и на одно мгновение меня охватывает тоска по дому. По-мо­ему, только в Мюнхене этих живот­ных сегодня больше, чем во всем Тибете.

На следующий день нам пред­стоит проехать свыше 300 километ­ров. Справа и слева в желтом песке пустынного ландшафта стоят бу­кеты голубых цветов, воткнутые в песок детьми. Мы завязали рот и нос шарфами от всепроникающей пыли.

Старые путешественники по Ти­бету восхваляли крепость Шегара как своего рода чудо света. Цзонг, что по-тибетски означает замок, это смелое дилетантское сооруже­ние. На острой конусообразной скале высотой около 300 метров раньше стоял так называемый «Хрустальный замок». С лежащим ниже монастырем он был соединен зубчатой стеной, стоящей на жут­кой крутизне.

Мы подъезжаем уже ночью. В ярком свете луны в небо, как паль­цы, тянутся остатки разрушенного замка. Мы совершенно разбиты. Заползаем в постели в лагере-об­щежитии. Однако на следующее ут­ро, невзирая ни на что, поднимаюсь по крутой тропе на самый верх­ний зубец Цзонга: раньше тибетцы приносили здесь жертвы «бело­снежной богине», как они называ­ли Джомолунгму. Ее можно увидеть отсюда. В обе стороны простерла она свои белые руки. Я смотрю на белоснежную горную цепь с волне­нием влюбленного юноши.

 

 

В последней деревне

Тибетка, одетая в кофту цвета крас­ного вина и длинное черное вяза­ное платье, которое поддерживает­ся пестро-полосатым шерстяным передником и большой серебряной пряжкой, приносит нам в гостини­цу завтрак. Едим бобы, паровую лапшу, рыбу и маринованные ово­щи. Голова тяжелая, сказывается влияние высоты и недостаток сна. В предрассветных сумерках заби­раемся в джип.

Джомолунгма, Эверест

 

Ландшафт здесь имеет бо­лее мягкие очертания, чем между Шигацзе и Лхасой. Однако по ме­ре приближения к гималайскому хребту, лежащему на юге, на грани­це между Тибетом и Непалом, высо­когорное плато становится все бо­лее бедным. Через два часа езды мы достигаем перевала на высоте более 5000 метров. Над морем плот­ных облаков вздымаются вершины восьмитысячников: Макалу, Лхоцзе, Эвереста, Чо Ойю и Шиши Пангмы. Выходим из джипа, на нас бессмысленно таращит глаза странное существо с ружьем на пле­че. Это, должно быть, тибетский охотник. Откуда он пришел, куда идет — не определить. По-види­мому, он живет в одном из шатров, что раскинули кочевники в сторо­не от дороги.

Взволнованный невероятной кар­тиной ледяных великанов, я рас­сказываю Нене, как в представле­нии тибетцев возник мир. Все нача­лось с   пустоты, темной пустоты.

Из этого Ничего возник ветер. Он дул со всех четырех сторон, посте­пенно наполняя пустоту. Шли годы, ветер становился сильнее и мощ­нее и создал большую молнию. Из молнии образовались облака. Из облаков полил дождь, его капли бы­ли размером с колесо повозки — так образовался первобытный оке­ан. Когда его поверхность успо­коилась, снова поднялся ветер, взбил на поверхности воды пену, которая стала густой, как сливки, потом превратилась в масло. Так образовалась земля. В середине ее находилась большая гора из драгоценных камней — здесь жили боги. Вокруг нее расстилалось мо­ре, а вокруг моря — кольцо золо­тых гор. По ту сторону этих гор ле­жало другое море, оно также было окружено горами, а за ним — еще одно: семь раз земля, семь раз вода. За последними горами прости­рался внешний океан, из которого, как острова, поднимались четыре мира. Каждый имел свою форму. Мир юга — конус, направленный вершиной вниз; западный мир — круг; богатая земля севера — че­тырехугольник; восточный мир — полумесяц. Вселенная была по­гружена во мрак. Боги не нуждались в свете. У каждого из них был внут­ри собственный свет. Однажды один из богов обнаружил сок, который тек из земли. Все отпили его, и их силы, их свет уменьшились; они по­теряли свое бессмертие. Так боги превратились в людей. Этот мир, хотя и зависел от солнца, луны и звезд, был все еще царством изо­билия. Здесь для каждого каждый день вырастал один плод — пока один жадный человек не обнаружил на своем дереве два плода, он сорвал и съел их. На следующее утро для не­го не выросло ни одного плода и он был голоден, — так голоден, что взял чужой плод. Теперь у этого не оказалось пищи, и он украл плод у следующего. Эти боги, ставшие людьми, были мужчинами. Но из-за ссоры их чувства и мысли изме­нились. Один из мужчин оторвал от туловища свои половые органы и стал женщиной. Появились дети, и вскоре мир наполнился женщи­нами и мужчинами, которые про­изводили на свет новых детей...

С заоблачной высоты перевала мы смотрим на этот удивительный мир. Ни одному тибетцу не при­шло в голову забраться на какую-нибудь из вершин, потому что для них горы — это обиталище богов. Задолго до того, как в страну потя­нулись первые экспедиции, в горы предпринимали паломничество мест­ные жители. Ронгбук стал одним из мест такого паломничества.

Несмотря на высоту, на перева­ле мельтешат бабочки, под ногами снуют мелкие животные. Давно на­ступило время муссона, однако в долинах дождей еще нет и пира­мидальная вершина Эвереста бес­снежная и темная. Постоянный се­веро-западный ветер почти пол­ностью очистил от снега послед­ние 1800 метров перед вершиной. Мысль о том, что я один раз уже стоял на этой вершине, кажется сейчас невероятной.

Дорога, проложенная китай­цами между Шегаром и Ронгбуком почти 15 лет назад, сначала идет вверх на высоту 1500 метров и спус­кается по другой стороне перевала в обращенную на юг долину Аруна к базовому лагерю под Эверестом. Есть еще старая дорога к Ронгбуку — от Тингри через Ламна Ла, однако в Пекине нас решительно отговорили от того, чтобы ехать по ней во время муссона.

Чуть ниже перевальной точки я вижу молодую женщину, которая заступом^ и лопатой убирает с доро­ги камни. Ее загорелый лоб покрыт потом. Ей около 20 лет, и ее совер­шенно одну прислали сюда на не­сколько недель для дорожных ра­бот. Шесть дней в неделю по восемь часов в день она машет лопатой. Ночью спит в своей палатке на краю дороги. Она еще никогда в жизни не бывала в Лхасе. Когда я смотрю на ее равнодушное лицо, мне стано­вится ясно, что сказочная Шангри Ла, которую мы, европейцы, ищем в Тибете, не будет найдена. Тибет­цы носят ее в душе, в сердце.

Работница, которую зовут Таши, приглашает нас в свою палатку на чашку чанга, ячменного пива. В па­латке лежат одеяла, кухонная посу­да, старый, изношенный ковер. Пе­ред фигурой Будды, покрытой слоем копоти, горит крошечная лампада. Глубоко под нами долина, которая ведет к монастырю Ронгбук. Ее окру­жают серые, лишенные раститель­ности холмы. Только маленькая деревня Чедсонг зеленым пятном выделяется в этой пустыне. Едем дальше. На высоте около 4600 мет­ров я с удивлением вижу людей, несущих дрова. Дерево в Тибете ред­кость, к тому же оно священно. Срубить дерево для буддиста все равно, что убить. Дома отапливают­ся навозом яков, лепешки собирают летом и сушат на стенах   домов.

Чедсонг — бедная деревня на границе зоны высокогорных лугов. Даже река здесь выглядит унылой и скудной, если вспомнить, из ка­кого мощного ледника она берет свое начало. Деревня стиснута серы­ми известняковыми глыбами и древ­ними моренами, которые выглядят, как железнодорожные насыпи. До­ма, сложенные из блоков глины или прессованной травы, окон не имеют. Свет в них проникает только через открытую дверь и отверстие в крыше для дыма.

При въезде в деревню наш грузовик застревает в грязи: здесь не­давно прошел дождь. Моментально нас окружает около сотни добро­вольных помощников. Для меня за­гадка, как могут здесь наверху жить крестьяне и пастухи. Ячмень здесь поспевает не менее, чем за 60 дней. Репа, картофель и горчичное расте­ние орошается из странной на вид канавы, которая тянется на многие километры и имеет едва ли пядь в глубину. Когда я спрашиваю о гомпе, храме, несколько детей ведут меня к развалинам на краю де­ревни.

Немногочисленные новые до­ма построены не в традиционном стиле. Такое я вижу здесь впер­вые, и это производит удручающее впечатление. Не могу понять, что происходит с этими людьми. Они встревожены невероятно. Может быть, их утомила нищета.

Покупаем овцу, чтобы иметь в ба­зовом лагере свежее мясо. Пока молодой деревенский парень, зако­лов, потрошит и свежует ее, ста­роста деревни объясняет мне иму­щественное положение жителей это­го захолустья. Цао переводит мои слова на китайский, а Чен — с ки­тайского на тибетский. Здесь люди зарабатывают еще меньше, чем в других районах Тибета. В год на че­ловека приходится 200 килограммов зерна и 60 юаней, что составляет едва  80  западногерманских марок.

Тибетцы не машут нам на про­щанье, когда мы покидаем де­ревню.

Вскоре открывается вид на цирк Гиачунг Канг, и на следующем повороте показывается белый взлет, который может быть только запад­ным плечом Эвереста. Еще немного вперед — и хорошо знакомый аб­рис горы появляется почти одновре­менно с монастырем Ронгбук. Мы прибыли!

Нупце и западное плечо Эвереста

 

Монастырь у вечных снегов

Несмотря на то, что Эверест — высочайшая вершина мира — выгля­дит он очень скромно: заслонен другими горами, окутан пеленой об­лаков. Только один раз, когда шлейф тумана слегка рассеялся, мне уда­лось увидеть его северный склон. Кажется, что гора сдвигается вместе с бегущими по ней облака­ми, и я слежу за этим вообра­жаемым движением. Облака на вер­шинной пирамиде в основном чер­ные. Не отрываясь, смотрю на го­ру в бинокль, как будто с его по­мощью можно пробуравить этот занавес.

Внезапно черная полоса у верши­ны исчезает, видны сверкающие снежные поля. Эверест складывает­ся, как детская игрушка, из от­дельных фрагментов: стен, ледников, ребер, гребней. В одно мгновение его очертания становятся близки и привычны, как будто я всю жизнь провел рядом с ним. Это как сон. Гора вырастает по мере того, как я вглядываюсь в нее. Все величест­веннее вздымается она передо мной. В далекой выси появляется тем­ная вершина. Ледники у подножия не видны, их заслоняют предгорья. Священный трепет пронизывает ме­ня, хотя она еще не стала моим кошмаром. Я стою перед моей неиз­менной возлюбленной, чья притя­гательная сила навсегда останется для меня загадкой. Чувства обостре­ны до болезненности, утомлены напряжением долгого пути и не мо­гут более перерабатывать впечат­ления с той скоростью, с какой они на меня нахлынули. Я просто смот­рю и молчу.

Ронгбукская долина — прекрас­ное обрамление для Джомолунгмы. На протяжении 30 километров она почти ровная: перепад высот со­ставляет всего 1200 метров. В кон­це долины — гора, сказочный ко­лосс — материя, которая кажется непостижимой.

Вершинная пирамида Эвереста

 

Северная стена Эвереста высо­той 3000 метров обрамлена двумя могучими крыльями. Влево от самой вершины, как скат крыши, отходит северо-восточный гребень, вправо — крутой северо-западный, который своей ужасающей протяженностью подчеркивает высоту горы. На этих гребнях нигде не видно ни за­зубрин, ни башен, ни провалов, они смотрятся отсюда плавными линия­ми.

Ронгбукский монастырь знаком мне по картинкам в книгах. Мо­нахи построили его сотни лет назад. Теперь мне понятно, почему имен­но здесь. Само его название ассо­циируется с чем-то невозмутимым и созерцательным. Монастырь у веч­ных снегов — это из старой вол­шебной сказки.

Сначала мы с Неной решили по­ставить палатки у источника, на восток от стен монастыря. Но когда мы прошли по руинам этого быв­шего города монахов, нам захотелось только одного — поскорее в горы, в дикие места, подальше отсюда. Дело не только в том, что разру­шенный монастырь стал мусорной свалкой для многих экспедиций, идущих на Эверест с севера, но и в том, что впадаешь в отчаяние, глядя на пустоту и безотрадность развалин. Единственное, что оста­лось от прежних времен, — это чортен перед главным входом, но и его макушка уже грозит обвалить­ся. Знаменитые резные украшения из дерева сожжены или растащены. Остатки прекрасных произведе­ний свалены у стен. Изгнанные монахи перебрались на южную сто­рону Джомолунгмы, в Непал, и осно­вали там новый монастырь, нося­щий имя Тутунчулинг.

Верхняя часть долины Ронгбук считалась ранее священной, там за­прещалось убивать диких живот­ных. Границей этого запрета служила огромная стена мани18, у дерев­ни Чобук. Но и эта стена, сложен­ная из камней, на которых были написаны молитвы, исчезла.

О монахах заботились странники: они приносили с собой в достаточ­ном количестве ячменную муку (цзампу), чай, ячье масло, теплую одежду и другие дары.

Мы с Неной обсуждаем, где по­ставить палатки, и вдруг слышим выстрел. Я оборачиваюсь и вижу Чена, который охотится за зайцем. Я злюсь. Ведь я думал, что и мы не станем убивать здесь зверей... Чуть позже выезжаем. В 5 кило­метрах вверх по долине есть под­ходящее место для лагеря. Неболь­шой волк, напуганный шумом мото­ра, выскочил на морену. По цвету он совершенно не отличается от окружающего ландшафта. Остано­вившись на безопасном расстоя­нии, он с любопытством нас рас­сматривает. Эверест теперь виден почти целиком. Он сверкает белиз­ной, как будто освещен изнутри. Останавливаем машину, чтобы огля­деться. Слева от нас возвышается целый ряд неприступных скальных отвесов со стенами по 1000 метров и более. Неяркая ржаво-красная рас­цветка скал напоминает мне горы в Доломитах. Впереди по ходу — низкие моренные гряды, за которы­ми виден язык ледника. В его бу­рой пасти проглядывает голубова­тый лед.

Приходится то и дело останав­ливаться, чтобы убрать с дороги камни. Проезжаем мимо горстки заброшенных лачуг. Здесь раньше жили монахи, которые в свое вре­мя произвели сильное впечатление на Мориса Уилсона. Человеческая жизнь в ее наиболее отвлеченной форме, застывшая неподвижность, тянущаяся годами, наедине с собой и бесконечностью. Жизнь — как вре­менное пристанище для вечной души.

Я вспомнил одно стихотворение, написанное в XI столетии отшель­ником Миларэпой19. Вот оно:

 

Стремясь к уединению,

Я пришел в безлюдные места,

К крутым ледникам Джомолунгмы.

 

Здесь Небо и Земля держат совет,

Мчится яростный ветер их посланец.

Ветер и Вода взбунтовались,

Катятся темные тучи с юга.

Благородная пара Солнце и Луна пойманы,

Пленены двадцать восемь созвездий мирового пространства,

Восемь планет скованы железной цепью,

Призрачный Млечный путь полностью скрылся,

Маленькие звездочки исчезли в тумане.

 

 

Когда черные тучи заволокли небо

Девять дней бушевал шторм,

Девять ночей шел снег.

Восемнадцать дней и ночей длился снегопад,

Подобно птицам парили хлопья снега

И ложились на землю.

 

Сверх всякой меры навалило снега,

К самому небу вздымается белая вершина

Снежной горы.

Внизу зеленые рощи покрыты снегом,

Черные горы оделись в белый наряд,

Ледяной покров лег на зыбкое зеркало озера,

И глубоко в чреве земли спрятался голубой поток.

Все вокруг, и вверху, и внизу, стало плоским.

 

Падающий сверху снег и жестокий зимний ветер

Встретились с легкой одежонкой Миларэпы,

И закипела битва на вершине снежной горы.

Снег потом растаял и превратился в воду,

Ветер, который выл так громко, стих,

А одежда Миларэпы сгорела, как костер...

Я полностью победил демона со снежным лицом.

 

Мы ставим наш базовый лагерь в точности на том месте, где оста­навливались первые британские экспедиции, — у начала ледника Ронгбук, на высоте 5100 метров. Здесь хорошая вода для питья, есть немного зелени, ровные площадки для палаток. В 500 метрах выше на­хожу могилы японцев, погибших на Эвересте в этом году. Тем време­нем Джомолунгма снова скрылась в облаках, над нами висят черные гро­зовые тучи. Это значит, что муссон уже набирает силу.

Эверест находится в самом узком месте Гималайского хребта, протя­нувшегося на 2000 километров. По­этому он особенно подвержен ата­кам юго-западного муссона. Этот ветер приносит сюда дожди из Бен­гальского залива в начале года, а по­том уже приходят западные штормы из Аравийского моря. Таким обра­зом, можно надеяться на перерыв в плохой погоде только в конце июля — начале августа. Я знаю, что при муссонном ветре поднимать­ся на большие высоты невозмож­но, но я надеюсь на   муссонную паузу, которую мне обещали немец­кие метеорологи.

На следующее же утро отправ­ляюсь в разведку. Надо пройти вверх час или около того и оттуда посмот­реть на гору. Нена занята сорти­ровкой продуктов, заболевшего гор­ной болезнью и мучившегося всю ночь Цао она отправила на маши­не в Шигацзе.

В Альпах мы обычно используем основное течение ледника как наибо­лее удобный путь к вершине. Здесь это невозможно. Ледник Ронгбук
так искорежен, что нечего и пы­таться выйти на него в нижнем те­чении. Его заваленная камнями ле­довая чаша теперь лежит подо мной,
как серо-бурое, вздыбленное штор­мом море. Спрашивается, как же ид­ти дальше?

Первые шаги на пути к большой горе всегда волнуют. Здесь столь­ко неизвестного: может испортиться погода, можно сбиться с пути, но главное это я сам — один на один с поставленной самому себе задачей. Всякий раз, когда туман рассеивается и виден Эверест, меня охватывает отчаяние, совершенно неведомое ранее чувство слабости, граничащей с бессилием.

Поднявшись на 30-40 метров, я останавливаюсь и отдыхаю. Орга­низм пока не привык к высоте, и я не знаю, как буду переносить высот­ные нагрузки. Воздух разрежен, ды­хание все время сбивается.

На обратном пути опять спра­шиваю себя, почему мне не сидится внизу. Если уж так нравятся эти горы, почему бы не уподобиться ти­бетским отшельникам, не построить себе жилище в каком-нибудь отре­занном от мира уголке, и не ос­таться в нем до конца жизни. Но нет, это невозможно. Я постоянно чувствую некую внутреннюю зависи­мость и от цивилизованного западного мира, и от моих экспедиций. Эти вылазки в горы мне нужны еще и потому, что я безумно боюсь потерять физическое здоровье. Не могу забыть старика в садике од­ного отеля. Он ходил по кругу на трясущихся ногах. Пижамные брю­ки охватывали огромный живот — состоятельная развалина. Из числа тех развалин, на которые тратит свою жизнь мой друг Бык. Самое большое отделение его клиники пе­реполнено обломками общества изобилия — заржавевшими за пись­менными столами, отравленными ни­котином и алкоголем. Невозмож­ность облегчить участь страдающих инфарктами и циррозами вызывает в Быке ужас.

Базовый лагерь в 1980 году

 

Именно это стало стимулом его постоянной активности. В обеденный перерыв он бе­гает по университетской площади, после работы едет в лес, по воскре­сеньям занимается скалолазанием, отпуск проводит в альпинистской экспедиции. Есть и другой выход, тоже решающий проблему, — стать отшельником-созерцателем в Ронгбуке. Этот выход невозможен для европейца. Для этого надо иметь на Востоке несколько поколений предков.

 

К Нангпа Ла

И адаптировались мы еще плохо, и погода отвратительная. Летом к се­веру от Эвереста всегда так — вет­рено, холодно, неуютно. Над Ронг-буком стоит зона низкого атмосфер­ного давления, пришедшая с северо-запада. Почти каждый день идет дождь. Холодно и сыро также в предгорьях. Бесконечная череда штормов с ливневыми дождями. Пока   что остается только сидеть на месте и ждать. Чтобы не поте­рять форму, да и из желания по­смотреть Гималаи, мы с Неной ре­шили пройти вниз по долине в запад­ном направлении, к перевалу Ламна Ла.

Тибетский отшельник

 

Проходя мимо монастыря Ронгбук, замечаем над ним дым. Боль­шие хищные птицы царят в небе, несколько темных фигур скрылись среди руин. Мы заинтригованы. А если это так называемое небес­ное захоронение — древний ти­бетский обычай, по которому тело умершего расчленяют и оставляют на съедение коршунам и воронам. В одной старинной книге я читал, что этот религиозный обряд сохра­няется кое-где к востоку от монас­тыря Сэра. Подойти ближе невоз­можно: суровые взгляды тибетцев заставляют нас ретироваться. Стер­вятники кругами спускаются ниже, некоторые в ожидании добычи са­дятся на стены полуразрушенной кельи. Если мое предположение верно, то сейчас там безжизнен­ное тело кладут лицом вниз на ска­лу, раскалывают череп. Сердце и печень отдают птицам. Кости сжи­гают. Пожилая женщина охраняет совершение таинства от посторон­них глаз, чтобы не скучать, она за­варивает себе чай.

Мы слишком уважаем древний ритуал, чтобы мешать этим людям.

Раньше бедные тибетцы броса­ли своих умерших в реки или сжи­гали. Тела лам или урны с пеплом замуровывали в чортенах. В верхней части долины Ронгбука мы встрети­ли так много чортенов, что казалось, это место до сих пор используется для захоронений.

Идем дальше вниз по правому берегу реки Ронгбук, по осыпному склону. Тусклый солнечный свет пробивается сквозь облака. Через три часа переходим на другой берег реки по узкому мостику и, облива­ясь потом, лезем вверх по крутым откосам левее Ламна Ла. То и дело видим тибетских зайцев. А внизу под нами почти беспредельное царст­во холмов.

Мало-помалу нам становится яс­но, на что мы себя обрекли. От­правляясь на эту прогулку, мы рас­считывали, что будем покупать еду у местного населения. Но вот мы идем уже семь часов и не встретили ни одной живой души. Все деревни на нашем пути покинуты и опустоше­ны. Мы устали до смерти. Питья у нас с собой мало, и вблизи не видно водоема. На самом пере­вале попадаем в снегопад. Через час он прекратился, небо на севе­ре и западе расчистилось, открыв далекие перспективы. Громадные вершины заднего плана, кажется, можно потрогать руками — обыч­ная для Тибета иллюзия, так как воздух здесь чище, чем где бы то ни было.

Внизу на зеленом фоне высоко­горного пастбища нечто напоминаю­щее пять черных муравьев-велика­нов. Подходим ближе и видим, что это палатки кочевников. То, что я принял за ноги муравьев, — тол­стые веревки, на которых растянуты пологи палаток из черной, как де­готь, шерсти яков. У палаток сложены высокие стенки из камней — загоны для овец. В стороне пасут­ся несколько яков. Их густая шерсть висит почти до земли.

Мы ставим свою палатку поодаль, в 20-30 метрах, и я осторожно приближаюсь к лагерю кочевников. Появляется мужчина, он цыкает на двух огромных взъерошенных собак, которые, рыча, поднялись мне навстречу, потом равнодушно смотрит на меня. Я жестами объяс­няю, что хотел бы купить молока. «Дудх», — говорю я. Это слово я слышал у тибетских шерпов в Не­пале. Мужчина улыбается, пригла­шает в палатку. Я зову Нену, и мы входим внутрь.

Посередине очаг. Топят высу­шенным ячьим навозом. Вокруг огня, едва различимые в полутьме, сидят мужчины, женщины, дети. Нам подают тибетский чай в чашах, сделанных из корней дерева и оп­равленных серебром. Хозяйка — если можно так назвать женщину-кочевницу — сначала кладет в чашу кусочки масла, а потом уже нали­вает в нее чай.

Глаза, постепенно привыкшие к темноте, различают детали. Некоторые мужчины пришивают подошвы к сапогам из войлока, дру­гие прядут опереть.

 

 

Шерпы у перевала Нангпа Ла

 

В одном углу сложены штабелем сухие ячьи лепешки для топлива. Шкуры, одеяла, ковры из шерсти допол­няют обстановку. Тут и неболь­шое изображение далай-ламы, пе­ред ним масляная лампада.

Ну, и на всех пяти палатках раз­веваются красные флаги, хотя ни для кого в Тибете присоединение к Ки­таю не значит так мало, как для кочевников. Раньше здесь хозяй­ничали феодалы, теперь — государ­ство, а кочевники как были нищими, так и остались.

Чо Ойю. Вид с севера

Мы пытаемся вести беседу с по­мощью жестов. Я все время повто­ряю «Ламна Ла» и показываю в сто­рону, откуда мы пришли. Хозяева каждый раз поднимают руки, как бы защищаясь, и смеются. Посте­пенно до нас доходит, что они ни­чего не понимают.

Но теперь уже все равно. Мне нравится горько-соленый час с мас­лом. Соль привозят сюда из север­ного Тибета, масло ячье, оно хра­нится в тугих кожаных бурдюках, поджаренная ячменная мука, твер­дый, как камень, овечий сыр, иногда сушеное мясо — если случится бе­да с каким-нибудь животным. Одеж­да самотканная или из шкур. Палат­ка, которая вместе с очагом и ткац­ким станком привязывается на спину яку, когда вокруг стоянки не остает­ся больше травы. Столь проста и сурова их жизнь.

Когда мы возвращаемся в свою палатку, идет снег. Он покрывает яков, равнодушно жующих свою жвачку. Под толстой снежной ман­тией они выглядят очень внуши­тельно.

Спим мы крепко. Только один раз залаяла собака, и я выглянул из палатки.' Снегопад прекратился, освещенный месяцем мир вокруг кажется театральной декорацией. Снова залезаю в спальный мешок и долго еще слышу мерное чавканье яков.

На следующий день идем дальше. Сначала путь лежит вниз в долину Тингри, а потом вверх по Тингри к Нангпа Ла. Эверест стоит перед нами во всей своей первозданной, красе. Часа через четыре догоняем группу — семь яков, ослик, собака и два погонщика, понукающих ско­тину ленивым, почти нежным по­свистыванием. Толстая шкура яков — чистый обман. В действи­тельности это чрезвычайно чувстви­тельные животные. Уходят часы на то, чтобы поймать и успокоить яка, если его что-нибудь напугает.

Погонщики останавливают свое маленькое стадо и приглашают нас идти с ними. А почему бы и нет? На одного из яков погрузили нашу палатку и припасы. И вот через два часа мы уже на месте.

Погонщики ставят небольшую палатку и отгоняют яков на траву. Всего три часа дня. Мы предаемся безделью, купаемся неподалеку в ледяной реке.

На следующий день идем вместе с караваном. Потом караван сво­рачивает направо в горы, мы рас­стаемся с ним и следуем дальше по нежно-зеленым лугам, постепен­но набирая высоту.

Под самым перевалом встречаем шерпов, идущих со стороны Непа­ла. Где-то я уже видел эти лица. О, да это же мои старые знако­мые! Мы были вместе на Ама Дабланге. Они идут в Тингри обме­нять кое-какие вещи на соль.

Шерпы — тибетское племя. Несколько столетий назад они перекочевали через высокие перева­лы в Непал и осели в Соло Кхумбу. В Тибет они приносят главным обра­зом зерно, в Непал — соль. Хотя шерпы по-прежнему истинные буд­дисты и считают горы обиталищем богов, они давно уже стали лучши­ми высотными носильщиками в ми­ре, без чьей помощи большинство экспедиций в Гималаи пока еще не может обойтись.

Шерпы рассказывают нам, что ледник перевала Нангпа Ла, ранее бывший оживленным путем, теперь труднопроходим и довольно опа­сен. Поток беженцев, хлынувший через перевал из Тибета в пятиде­сятые годы в связи с религиозными гонениями, теперь иссяк.

Проходим еще несколько кило­метров. Потом я долго сижу на од­ном моренном взлете и любуюсь вершиной Чо Ойю, которая видна отсюда во всей своей красоте. Я рас­слабляюсь. Мысли бегут свободно, как ледниковая вода, улетают с вет­ром, носятся по сверкающим снеж­ным просторам, касаясь далекого горизонта на севере.

Переночевав у начала ледника, мы к вечеру следующего дня воз­вращаемся в наш базовый лагерь.

 

 

 

 


 

 


Победу и добычу оставь другим.

Утрату и поражение возьми себе.

III Далай-лама,

Соднам-джамцо.

 

 

Северная седловина – муссонный снег

 

 

Ледник Восточный Ронгбук

Уже к полудню солнце спряталось за плотным слоем облаков. Поднял­ся сильный ветер. Чен укрепляет свою палатку дополнительными реп­шнурами. Мне хочется посмотреть келью отшельника, стоящую недале­ко от нашего лагеря. У Йены нет же­лания составить мне компанию, так что я иду один. Пока я хожу, она записывает в дневнике:

«Когда меня переполняют чув­ства и хочется высказаться, у Райнхольда или нет времени, или нет настроения. И снова я одна со своими мыслями. Иногда этот чело­век меня подавляет. Но я понимаю, что это как раз то, что мне надо — самостоятельный человек, сильная личность. В своей внутренней не­уверенности я ищу, на что опереть­ся в жизни. Однако временами мое собственное Я настолько подав­ляется, что я едва выдерживаю. Проклятие! Я доверяю его мнению, но зачем же лишний раз напо­минать мне: «Ты этого не можешь» или «Ты никогда не влезешь туда». Неужели он не понимает, что мне необходимо мечтать: «О, может быть, я когда-нибудь взойду на Маттерхорн по Северной стене». Конечно, я понимаю, как трудно это осуществить. Но я терпеть не могу, когда говорят, что мне что-то недоступно, пока я сама в этом не убе­дилась.

Временами я становлюсь нело­гичной. Когда Райнхольд меня злит, я в ответ обижаю его и обвиняю в том, что он меня обижает. В глуби­не души я понимаю, что неправа, но это меня не удерживает. Я ста­новлюсь невыносимой для него. Райнхольд исключительно терпели­вый и предупредительный человек, насколько я его уже знаю. Может быть, потому, что он знает, как от­вратителен иногда бывает сам. За то время, что я сижу здесь в лагере и пишу, я пережила уже несколько маленьких кризисов.

Женщины, в общем-то, счаст­ливее в обстановке домашнего хо­зяйства, и мы еще дома распре­делили наши обязанности так: я за­бочусь о кухне, о лагере, аптеке, он занимается организацией, развед­кой и описанием маршрута. Мы по­ставили наш лагерь вполне сносно, насколько это было возможно при постоянном ветре. Цао разбудил ме­ня в первую же ночь, у него была высокая температура. Я отправи­ла его в Шигацзе. Я стряпаю, сти­раю, убираю. У меня не остается времени, чтобы посидеть, почитать или пописать. Выполнять всю необ­ходимую работу мне не трудно. Но когда я один раз попросила Райн­хольда помочь мне, то получила ответ: «Оставь меня в покое, разве ты не видишь, что я читаю?»

Вчера мы вернулись из пяти­дневного похода. Мы прошли по меньшей мере 150 километров. К концу у нас уже не было продуктов, и теперь нам обоим нужен от­дых. Вчера, как только мы пришли, Райнхольд лег и стал читать. «Раз­ве ты не понимаешь, что я должен работать? — сказал он, читая в это время о людях, которые путеше­ствуют на лодках, или Марселя Пруста. Когда он изучает карты и материалы по Эвересту, я это пони­маю. Я тоже могла бы принимать в этом участие, но он меня не до­пускает.

11 июля 1980 г. Я жалею о том, что совершила мою сегодняшнюю прогулку не одна, как сначала хо­тела. Когда я готовила обед, у меня было хорошее настроение, много сил. За едой я предложила погулять. Никакого ответа. После уборки я го­ворю: «Ну, так я пойду одна». «Нет», — говорит он. Мне нравит­ся гулять одной. Я любуюсь приро­дой, предаюсь своим мыслям, прихо­жу в согласие сама с собой. Райн­хольд уютно лежит в спальном меш­ке и говорит: «Подожди, я дочитаю, и мы пойдем вместе». Я спраши­ваю, долго ли ждать. «Полчаса». Тогда я предлагаю ему дочитать после прогулки. Ответа нет. Когда я уже думаю, что из всего этого ничего не получится, он говорит: «Я иду с тобой, примерно через двадцать минут». Тогда я готовлю кофе. Двадцать минут давно про­шли. Райнхольд говорит: «Пошел дождик». «Нет, — возражаю я, — только немного капает». Время идет. Вдруг Райнхольд поднимается: «О'кей, я иду. Но только своим темпом». Я отвечаю, что не могу превратить задуманную    прогулку в спринтерский бег, ибо именно так Райнхольд понимает «свой темп» ходьбы. Мы собираемся. И вдруг Райнхольд стоит в полной готовности перед палаткой и говорит: «Я ухожу!» Это само по себе невин­ное замечание выводит меня из рав­новесия, и я ору: «Если ты готов, чудовище, то иди! Но после того, как я ждала тебя полчаса, ты мог бы по крайней мере подождать, пока я надену другие носки». «За­чем?» «Потому что эти слишком тон­кие для ботинок». Я меньше мину­ты вожусь с носками и вижу, как Райнхольд уходит. Я устремляюсь за ним, пытаюсь его догнать. Он идет по берегу реки, я — ближе к склону, вдоль которого можно выйти от палаток на трассу. Преодо­леваю подъемы и спуски, надеясь встретиться с ним перед выходом на трассу. Но он идет быстро. Пока я поднимусь на один пригорок и только взгляну вдаль, он уже на следующем холме. Я останавли­ваюсь и в оцепенении гляжу на него. Он оборачивается и смотрит на меня. Потом идет дальше. Я не верю своим глазам.

Ему, по-видимому, кажется, что мы гуляем вместе. А у меня больше нет желания бежать за ним. Как часто я делаю попытки идти ря­дом, но почему-то всегда оказы­ваюсь сзади. Я понимаю, что мож­но держать дистанцию при прокла­дывании пути или на трудном релье­фе. Но когда люди решили вместе погулять!

Мне грустно, и я одна спускаюсь к  реке. Спустя некоторое время я уже не вижу Райнхольда. Я пры­гаю с камня на камень по широкому ложу потока. Почему я придаю такое большое значение нашим от­ношениям? Почему я все время вижу его перед собой? Я бегу дальше и пытаюсь все выбросить из головы. Останавливаюсь в одном уютном, защищенном от ветра местечке перед скальной балдой на склоне морены. Это место мне нравится. От­сюда я могу, как львица, растя­нувшаяся на камнях, оглядеть все вокруг. Я думаю о волке, который опять пробежал по морене у Ронг-букского монастыря. Вдруг все пришло в движение. Камни превра­тились в яков, а человек, которого мы ждем из деревни, появляется то там, то здесь. Как нечистая сила. Я шарю глазами по осыпи, я жду волка. Я знаю, что мне бу­дет страшно, и размышляю, как я буду обороняться.

Теперь, когда я пишу, я опять ясно вижу глаза волка, и я знаю теперь, что это глаза Райнхольда, когда он взбешен. Его глаза ста­новятся колючими, холодными голу­быми стрелами. Они как нож. Волки окружают меня. Я возвра­щаюсь к палатке и успокаиваюсь. Я думаю о том, что мне сказать, когда Райнхольд будет меня выспра­шивать. Но я больше не печалюсь, что он без меня ушел вперед».

Сегодня после обеда я побывал под Эверестом. Я снова и снова изучаю его мощные чистые линии. Белое покрывало муссона одело его   плечи, над которыми царит по-прежнему черная скальная вер­шинная пирамида. Эверест выгля­дит как волшебная птица с распро­стертыми крыльями. Теперь мне по­нятна старая Мудрость ламаистов: «Эверест — это птица, которая взле­тела выше других птиц».

Сегодня мне попадались и ди­кие животные — несколько зай­цев, а выше горные бараны. Все они окрашены здесь в цвет морены. Когда они не движутся, их невоз­можно отличить от камней.

Наш переводчик вернулся из Шигацзе отдохнувшим. Он нанял в долине яков для дальнейшего марша в передовой базовый ла­герь.

13 июля мы, наконец, выходим с тремя яками и двумя погонщика­ми. Переходим через русло реки и идем вверх по долине, по ее орографически правой стороне. Впе­реди на морене главного потока ледника стоят десятиметровые зем­ляные пирамиды высотой до 10 мет­ров. Они напоминают собор Гауди в Барселоне*.

День чудесный. Джомолунгма высится в конце долины как ги­гантский заслон. Меня все время забавляет, что я воспринимаю Джо­молунгму не как одну, а как две горы. С непальской, южной сто­роны, откуда я на нее взошел в 1978 году, — это черная пирамида, большей частью загороженная гор­ной грядой Лхоцзе — Нупце и не имеющая ничего общего с горой, которая привольно раскинулась перед глазами со стороны ледни­ка Ронгбук.

Хотя долина Ронгбука узка, я не чувствую себя в замкнутом пространстве. Через боковые ущелья над фирновыми полями хорошо просматривается далекий горизонт. С одного места удалось даже за­глянуть за барьер Гималаев в Непал. Удивительно, что такие перспек­тивы открываются из глубины долины.

Далекие слои горизонта, про­свечиваемые, как матовое стекло, манили меня уже в первых детских прогулках по горам. Эти четкие, прозрачные слои остались в памяти как сильнейшее из моих детских впечатлений. Теперь я понимаю, что в горах я нахожусь в зави­симости именно от горизонта. Вспо­минаю, как вскоре после развода с женой я вел группу в Доломитах и разрыдался, увидев, как раздви­гается горизонт. Горизонт вызывает у меня самое сильное переживание во время восхождений на верши­ны. Я понял это только здесь, в Тибете.

Огромные моренные валы не­скончаемы. Трудно представить, какие массы камней и льда постоян­но передвигает этот мощный глет­чер.

Мы разбили бивак в мульде в начале ледника Восточный Ронг­бук. Носильщики получили свой дневной паек — чай, суп и консервы. Мы с Неной купаемся в кро­шечном ярко-синем озерке. Потом я сижу в палатке наших погонщиков, а Нена в это время пишет.

«Мы шли вверх по течению реки Восточный Ронгбук, высматривая места лагерей предшествующих китайских и японских экспедиций. Яки двигались медленно, а устав, ложились. Без рюкзаков идти было легко. Кое-где еще попадались зе­леные кустики какого-то пахучего растения. Между скальными глыба­ми пробивалась трава. Дикие ку­ропатки с криком взлетали из-под самых ног. У меня было прекрасное настроение. Река там выглядит как ледяной гейзер — быстрая и холодная. Она вырывается из-под засыпанного камнями ледника, образуя сначала большое озеро, а потом каскадами низвергается в долину. Мы обошли это озеро, залезли на моренную насыпь и ока­зались... в огромной мусорной яме. Озерко тоже загажено. Я еще раз разочаровываюсь в челове­честве».

На следующий день наши яки, как серны, взбираются на ледник. Человек, не имеющий альпинист­ских навыков, не может здесь, в высокогорье, поспеть за этими ловкими, умными и осторожными животными. В одном месте, где прошел селевой поток — яки слы­шали, как грохотали камни,— они мотают головами и не делают ни шага вперед. Погонщики — крестья­не, хозяева яков — пытаются вести животных дальше. Тогда яки сбра­сывают грузы и убегают. Это нас сильно задерживает, мы тащим ящи­ки сами и порядком изматываемся, затем переводим боязливых живот­ных через опасное место. Тибет — единственная горная область в мире, где яки поднимаются на вы­соту до 6500 метров. Это возмож­но только благодаря тому, что между двумя мощными ледовыми потока­ми до самого основания ледовой стены Северного седла тянется мо­ренная гряда.

На высоте 6000 метров мы реши­ли сделать промежуточный лагерь, который служил бы складом про­дуктов и вещей для обратного пу­ти. Тщательно выравниваем пло­щадку, ставим палатку. Вокруг гро­моздятся грязно-белые ледовые башни на фоне вертикальных ле­довых стен. Столь причудливого пейзажа я еще не видел.

На третий день после выхода из базового лагеря мы уже идем вверх по срединной морене, которая лежит ниже уровня по­верхности льда, представляя собой желоб, вытаявший в леднике. Таким образом, мы идем в коридоре между ледовыми стенами, мимо ле­довых башен и отвесов. В Тибете ветер видоизменяет не только об­лака, но и скалы, холмы, лед. Я яв­ственно вижу, что это высокогор­ное пространство волнуется, как море, дышит, как кожа, колы­шется, как лава. Я не слишком-то разбираюсь в метеорологии и очень мало в геологии или географии. Но то, что я здесь вижу, слышу, осязаю, относится к числу именно тех вещей, которые дают мне и силу, и радость жизни.

Трог

Яки на леднике Восточный Ронгбук

 

Итак, мы приближаемся по мо­ренному потоку к месту передового базового лагеря под северно-восточ­ной стеной Эвереста. Сама вершина еще очень далека. Отсюда она выглядит искусственно приставленной к леднику. Яки устали, на них тоже действует высота. Мы с Неной ста­вим нашу крошечную палатку. В тот же день яки спускаются вниз.

Что меня здесь в первый же день напугало, так это лавины. Они грохочут повсюду — на северо­-восточном склоне, на стене Север­ного седла. Я не ожидал, что дело обстоит так скверно. Я знал, что стена Северного седла с ее без­донными трещинами и крутыми склонами таит много опасностей, — это самый опасный участок всего восхождения, — но так много лавин я все-таки не ожидал.

Ни один альпинист до меня не поднимался на Северное седло в одиночку. Только религиозный фа­натик Уилсон пытался это сделать. Может быть, я еще более ненор­мальный, чем Уилсон. Разве мои шансы теперь, в муссон, не равны нулю? Каждая лавина — это сомнение и потеря уверенности в себе. Тибетцы говорят, что приближе­ние к тронам богов вызывает их немилость. Даже добыча руд под­вергается проклятию, потому что она нарушает равновесие материаль­ного и духовного мира. Тот, кто раскалывает камни, освобождает дьявола, который может прийти на землю. И я не просто буду тут стучать молотком — я буду мешать богам.

В следующие дни без конца смот­рю в бинокль на Северную седловину. Этот провал на высоте 7000 мет­ров — моя следующая цель. Ги­гантские ледовые отколы у начала стены не внушают доверия. Ле­довый склон под перевальной ли­нией избороздили лавинные желоба. Снег настолько мягкий, что в него проваливаешься почти по пояс. А что, если моя фантазия и мое честолюбие заманили меня в ло­вушку?

Десять долгих дней

Мы ничего не потеряли, оставив Чена и Цао ждать нас в нижнем базовом лагере. Цао мог снова за­болеть высотной болезнью, а Чен не смог бы без него общаться с нами.

Я сосредоточил свое внимание на изучении погоды и альпинист­ских трудностей восхождения. Ес­ли верить индийским статистикам, то погода подчиняется шестнад­цатилетнему циклу, и мы сейчас находимся в сухом периоде цикла. Однако вопреки статистике каждый день идет снег, и, кроме того, часто наступают резкие похолодания.

Нужно по крайней мере четыре дня хорошей погоды, чтобы от передового базового лагеря дойти до вершины. В данный момент дело представляется совершенно безнадежным. На склонах Север­ного седла все еще лежит пушистый, по пояс, снег, лавиноопасность колоссальная. Желтые скалы под первой скальной ступенью также кажутся сейчас совершенно непро­ходимыми из-за свежего снега.

Передовой базовый лагерь

Я начинаю обдумывать, как выйти на вершинную пирамиду ниже канта гребня. Под самой вершиной вро­де не очень сложно. А вот в боль­шом кулуаре и ниже его, метров на триста ниже канта гребня, лавино­опасный снег на наклонных плитах. Можно ли надеяться пройти по муссонному снегу недельной давно­сти? Этот вариант смущает меня и тем, что, идя ниже гребня, я буду слишком далеко от пути, которым шел Мэллори. А мне очень хоте­лось бы что-нибудь найти от него.

Погожее утро. Мы с Неной си­дим на перемычке под северо-восточным гребнем, изучаем восточ­ную стену. Я смотрю на эту стену, снежный покров которой изрезан бороздами лавин, и вдруг отчет­ливо понимаю, что Мэллори и Ирвин могут лежать только на се­верном склоне. Никаких факти­ческих доказательств нет, есть толь­ко ощущение, как если бы мне об этом сказал сам Мэллори. Восточ­ная стена прямо от кромки гребня, где шли Мэллори и Ирвин, обрывает­ся так круто, что они должны были из осторожности держаться север­ной стороны. И если сорвешься, лучше падать на северную сторо­ну — на восточной нигде не задер­жишься.

Склоны Эвереста у Северного седла

На том месте, где мы сейчас си­дим, полковник Бэри при разведке Эвереста в 1921 году видел на снегу странные следы, что дало новую пищу старой легенде. Еще в нача­ле века один путешественник рас­сказывал о диком человеке, которо­го он встретил высоко в Гималайских горах. Он считал, что это был йети, мифический снежный человек, о котором тибетцы рассказывают за­нимательные истории на протяже­нии столетий. Меня забавляют эти рассказы. Мы тоже видим на снегу следы, напоминающие огром­ные ступни. Это углубления, про­деланные или птицами, или камнями и подтаявшие под действием солнца. Представить себе, что здесь, на этой высоте, могут жить крупные живот­ные,— абсурд.

Мы с Неной уже хорошо адап­тировались к высоте. Я  много лет занимаюсь физиологическими ис­следованиями, но конкретно о своей высотной адаптации я сужу только по субъективным ощущениям: по скорости, с которой могу идти, и по тому, болит голова или нет. Меня вполне устраивают эти кустарные доказательства, я слежу за своей скоростью и обычными рефлексами, не задаваясь вопросом, каким путем организм достигает нужной степени адаптированности. Одно мне совер­шенно ясно: высота делает меня раздражительным и нервозным, но на мою волю она не влияет.

В первый же ясный день я под­нимаюсь к подножию стены Чанг Ла, меня интересует состояние снега. Отсюда видно далеко на восток, до   самого массива Канченджанги. Далекие, сверкающие на солнце горные цепи сливаются с облаками. Горизонт размыт. Мне хочется подняться на стену. Но еще не снято внутреннее напряже­ние, нет уверенности.

Вид с перевала Рапью Ла на Макалу

Страх похож на сжатый кулак: в отличие от от­крытой ладони он требует затрат энергии. Нужно много душевных сил, чтобы преодолеть все, что в мо­менты опасности при одиночном вос­хождении будет лезть в голову. На­чинать восхождение можно только тогда, когда страх иссякнет.

Фирновый склон на Лхоцзе

Конеч­но, не трудно себя мобилизовать, победить страх, не позволить ему овладеть тобой. Но трудно другое: остановить все мысли. Идти вверх и в то же время, как кошка, готовить­ся к прыжку — это особое ис­кусство.

 

Вид на Эверест с востока

Может быть, надо было с самого начала отказаться от этого восхож­дения и жить себе спокойно? Разве у меня нет уже всего этого — дока­зательств победы над собой, при­знания? Не флаги на вершине, не удостоверения — не эти внешние доказательства я имею ввиду. Одна­ко кое-что еще меня мучит, не дает спокойно жить — это потребность доказать всему миру, что Эверест можно покорить в одиночку. Глупец, который со своей жаждой любви и нежности стремится к холодным вершинам. Однако же у меня еще есть повод не идти: слишком тепло, слишком плохая погода... Пока Нена стряпа­ет или пишет, я, не отрываясь, смот­рю на вершину Эвереста. Нена по­нимает, что происходит во мне.

Неприступная восточная стена Эвереста

«Все эти дни я плохо пере­носила высоту 6500. Болела голова, я была зла, как ведьма. Mне из­вестно, что высота провоцирует депрессию и агрессивность. Вре­менами я чувствовала себя так скверно, что думала, что Райнхольд никогда больше не возьмет меня с собой. Он все понимает. Но и у него есть свои проблемы. Его невероят­ные способности, его неукротимая творческая энергия, его жажда са­мовыражения так велики, что они могут его погубить».                                                        Предполагаемый след йети

 

Кто был первым?

С возможностью взойти на Эверест с севера связана одна историческая загадка. Пару дней назад, лежа здесь в палатке, я прочитал кое-что, вооду­шевившее меня.

В 1975 году на пути к вершине один китайский альпинист видел за­мерзшего. На западе об этом узнали впервые только в 1979 году. Впол­не возможно, что это было тело Мэллори или Ирвина.

Исчезновение обоих тогда, в 1924 году, — равно как и за двенад­цать лет до этого смерть капитана Скотта у Южного полюса, — явилось сильным потрясением для викто­риански мыслящих гималайских героев в Великобритании. С тех пор вот уже полстолетия остается загадкой, не достигли ли эти двое вершины, сорвавшись на спуске с нее. Ледоруб одного из них, най­денный в 1933 году под северо-­восточным гребнем, где произо­шел, по-видимому, срыв, долгие годы считался доказательством их успеха на вершине. Не исключе­но, что они взошли на вершину, а сорвались уже на спуске от уста­лости. Свидетельство китайца Ван Хунбао поддерживает эту гипо­тезу. Ван Хунбао нашел тело выше 8000 метров и как раз над тем ме­стом, где был найден ледоруб. Ван сообщил, что «одежда разорвана на части и сдута ветром» и что «мертвый был англичанином». Ван все это впервые рассказал в 1979 го­ду участникам японской эверестской экспедиции, в которой он ра­ботал носильщиком. На следую­щий день, прежде чем японцы уз­нали конкретные подробности, Ван был сметен лавиной, попал в тре­щину и погиб.

Между Рапью Ла и Северным седлом

Раньше сказали бы, что на этой истории лежит проклятие. Тем бо­лее меня подмывает найти какие-нибудь новые доказательства.

Муссон над передовым базовым лагерем

Ответ на вопрос, был ли покорен Эверест в 1924 году, по-видимому, нужно искать у погибших. Я имею в виду вот что. У Мэллори был фотоаппарат «Кодак», а у Ирвина — так называемое «карманное кино», род переносной кинокамеры. Если эта двойка была на вершине, они сфотографировали ее. Даже если они повернули назад, не доходя до вершины, они сняли, конечно, выс­шую достигнутую ими точку. Фир­ма «Истман-Кодак» в Рочестере считает, что — при условии, что внутренность камеры была плотно пригнана, —  заснятые кадры не по­гибли от мороза. Итак, тот, кто най­дет одну из камер, сможет дока­зать, были ли Мэллори и Ирвин на вершине до Хиллари и Тенцинга.

Вопрос о первенстве на вершине родился вместе с альпинизмом и не раз приводил к нелепейшим дискуссиям. Этот вопрос волнует не альпинистов, а широкую об­щественность, потому что здесь включается своего рода чувство национальной гордости. Когда в 1953 году Хиллари и Тенцинг вернулись в Катманду после успешного вос­хождения, они столкнулись с этой проблемой в самой ее грубой форме. В мире разгорелись споры: кто именно из них двоих первый ступил на высшую точку? Хиллари, говорили одни, Тенцинг, возражали другие (индийцы и непальцы). Мэллори   и   Ирвин,   думали   ветераны.

Дискуссии шли дни и ночи. По прибытии в город Тенцинг под­писал документ, в котором значи­лось, что он был на вершине пятью минутами раньше Хиллари. Когда один журналист спросил его, как же он мог такое сказать, он только раз­вел руками. «Все уговаривали меня. Я был совершенно сбит с толку. Я, собственно, и не знал, что я подписываю... На вершине мы были почти одновременно».

Допытывались и у Хиллари. Он сказал только следующее:

«Последние метры впереди шел я. Тенцинг страховал. Я считаю, что это абсолютно все равно, кто первым был на высшей точке. Ни один из нас не мог бы этого сделать без дру­гого».

Как писал по этому поводу один индийский журналист, будь Хилла­ри первым, непальские коллеги по­носили бы его как агента англо-аме­риканского блока.

Думаю, что героизм на горе во славу нации есть глупость, я не признаю таких «побед».

 

Лавинный снег

Наш крошечный передовой базовый лагерь, в котором мы с Неной живем вот уже несколько дней, стоит на месте лагеря III экспеди­ций двадцатых годов. Обычно око­ло девяти часов утра мы вылезаем из палатки, поставленной на скло­не на выложенной камнями пло­щадке. Нена готовит завтрак, я без конца наполняю снегом алюминие­вую кастрюлю. Просто невероят­но, сколько требуется снега, что­бы получить совсем немного воды. Слабый ручеек между мореной и ледником оттаивает только ближе к полудню. Потом мы снова зале­заем в палатку и ждем, пока вода согреется. Все это звучит так обы­денно, но на высоте 6500 метров дается с трудом. Даже процесс еды требует здесь волевых усилий. Твер­дая пища не лезет в рот, но пить я могу много. Сейчас самое время или подниматься на Северную сед­ловину, или спускаться в нижний базовый лагерь.

На мир камня и льда опуска­ется ночь. Высоко над нами верши­на Эвереста, покрытая холодной тенью. Уже три дня я жду хоро­шей погоды, чтобы сделать разведы­вательный выход на Северное сед­ло. Надо занести повыше немного снаряжения и продуктов, протоп­тать ступени. Какая будет погода завтра?

Подъем на стену Чанг Ла

 

Сплю тревожно, часто выгля­дываю наружу. В два часа ночи не­бо чистое, звездное. В восемь часов я готов к старту. Это совсем не позд­но для больших высот. Здесь ранние выходы переносятся организмом намного труднее, чем в более низких горах. Через полчаса я уже у подножия стены Северного седла. Снег рыхлый, но я начинаю подъем по стене. Я весь поглощен подъемом. Никаких колебаний больше нет. Вот доказательство того, что деятель­ность разрешает все сомнения.

Сидеть в лагере надоело, я счаст­лив, что могу что-то делать. Муссон меня больше не волнует. Правда, я снова вижу на небе его посланцев, но теперь уже все равно пойду до верха. Ботинки погружаются толь­ко на несколько сантиметров, и я на­деюсь, что на стене снег схвачен морозом. Сегодняшний день, 22 ию­ля, покажет, как быть дальше. У подножия стены высота 6600 метров. Я иду вверх без остановок, хотя и не очень быстро. После первой тре­щины начинаю проваливаться в снег чуть ли не по пояс. Господи, этого мне еще не хватало. Но те­перь я не поверну назад. Медлен­но, очень медленно, метр за метром пробираюсь вверх, думая все вре­мя только о том, чтобы не спус­тить лавину. Мокрый снег проника­ет через гетры, попадает внутрь пластиковых ботинок, которые вско­ре начинают издавать чавкающие звуки. Несмотря на все предосто­рожности, снег то и дело сползает из-под ног. Я застреваю, не дойдя 200 метров до высшей точки седло­вины. С трудом освобождаюсь из тисков этого прямо-таки злонаме­ренного снега. Идти на вершину — дело абсолютно безнадежное.

А зачем, собственно, сегодня любой ценой лезть на седловину? Однако же всякий раз, когда мне удается немного продвинуться впе­ред,   отдохнуть и отдышаться, я снова полон сил. Я буду там сего­дня!

Впереди огромная трещина, рас­секающая поперек весь ледник. В большой мульде перед трещиной я круто беру влево — надеюсь найти место, где можно перейти трещину. Подхожу. Нет, здесь не перейти. Злой, грузно топаю взад-вперед вдоль трещины, нахожу, наконец, снежный мост значительно правее того места, куда я сначала напра­вился. Не знаю, насколько этот мост прочен. Придется, видимо, сделать побольше шаг, чтоб ступить не на мост, а на противоположный край трещины. Пытаюсь упереться в не­го ледорубом — готово! К моему разочарованию, и выше трещины снег рыхлый и тяжелый. Склон очень крутой. Но теперь я уже не отступ­лю. Надо же, наконец, залезть на эту перемычку.

Дохожу до рампы, косо уходя­щей направо к седлу. Пока я стою, изучая эту косую широкую полку, я замечаю, до чего же я устал. Шаг за шагом иду по рампе вверх. Ей нет конца. По опыту всех моих экс­педиций мне знакомо обманчивое чувство, когда считаешь, что ты уже у цели, а оказывается, что впе­реди еще очередной взлет. Поэтому я не смотрю вверх, а просто работаю и работаю, не испытывая никаких чувств. И вот он, конец пути.

Осматриваюсь и вижу, что нахо­жусь даже немного выше самой точ­ки седловины: слева от меня гре­бень круто обрывается в сторону северной стены. Я ослеплен ярким светом. Смотрю на северную стену, и она на глазах у меня становится все больше и больше. Меня пора­жает не ее крутизна, а необозри­мость ее белых полей.

Сажусь на корточки и некото­рое время смотрю на запад, где узнаю много знакомых вершин: Чо Ойю, Пумори, Гиачунг Канг. Потом смотрю вниз, в сторону За­падного цирка ледника Кхумбу. Там все тихо, никаких признаков экс­педиций. Синее небо распростер­лось над горами, как бескрайняя крыша палатки. И снова далекая перспектива пробуждает во мне вос­поминания детства...

Первые десять лет своей жиз­ни я прожил на дне узкого ущелья, видя вокруг себя лишь крутые скло­ны — обрывистые известняковые скалы, обнаженные или покрытые лесами. Естественно, что для тако­го ребенка переломным моментом в жизни должен быть день, когда он увидел над собой широкое небо. Со мной это произошло гораздо раньше, чем я попал на равнину. Впервые передо мной открылся го­ризонт, когда я лазил по горам. Огромное впечатление произвело само лазание — насколько помню, скальные стены поразили меня тем, что оказались гораздо больше, чем представлялись из родной деревни. Но самым главным было впечатле­ние от необъятности далей, открыв­шихся передо мной с вершины. Это было фантастическое зрелище. Тог­да я впервые ощутил, что за самы­ми далекими горами есть еще горы, а за ними — еще и еще. Мир имеет свойство раздвигаться. Меня трогает, что и эта экспедиция стала путешествием в детство — я это понял сейчас.

Я целиком поглощен воспо­минаниями. Все, что я услышал, прочитал и увидел, принадлежит моей душе, и в то же время моим рукам, моим глазам и этому гори­зонту из стекла, который обогатил мою жизнь больше, чем все осталь­ное. Мне показал его отец, а мать позволила мне выйти в этот большой мир. Именно в этой поездке я осо­знал, что иду к горизонту.

А вершина? Теперь это невоз­можно. Выше Северного седла по­требуются по меньшей мере две но­чевки. Погода слишком неустойчи­ва,   лавинная опасность слишком велика. Конечно, самая трудная часть горы уже пройдена, я нахо­жусь выше 7000 метров. Я много часов пробивался, топтал снег, чтобы обезопасить себе путь. Неко­торое время сижу на солнце, нас­лаждаясь видами и моей собствен­ной усталостью. Оставляю спаль­ный мешок, палатку. Потом, со­скальзывая, падая, спускаюсь вниз. Нена встречает меня в палатке горячим супом. Мы не хотим здесь оставаться. Нам здесь больше не нравится. Почти все камни покры­ты снегом. Питьевую воду прихо­дится топить из снега. Очевидно, скоро и сверху опять пойдет снег. Я целый день месил тот же снег на стене Северного седла. Хватит! Нена, несмотря на лишения, в хоро­шей форме. Некоторое время она смогла бы еще продержаться здесь. Но кто знает, в какой из следую­щих моментов откажут физические или душевные силы? На этой высо­те все возможно. Мы ведь здесь больше недели.

Спускаемся. Начинается снего­пад. По продуваемому ветром лед­нику мимо промежуточного лаге­ря дальше вниз, к базовому лагерю.

Приходим уже вечером. Чен и Цао готовят нам ужин.

Трещины и сераки у подножия стены Чанг Ла

 

Наша команда в базовом лагере

 

Итак, придется переждать. Но теперь, когда я побывал на Север­ной седловине, я уже яснее пред­ставляю обстановку на Эвересте в муссонное время.

 

 

Под северной стеной

«Неутомимость этого человека не­возможно описать словами. Он часто напоминает мне «Простого чело­века» Элтона Джона: «У меня есть все, что нужно человеку, но мне этого недостаточно». Он для меня воп­рос, на который нет ответа, задача, которая ждет решения. Откуда бе­рется эта сила, это упорство, застав­ляющее его преодолевать все но­вые трудности? Феномен Райнхольда Месснера состоит также в том, что он все время взвинчен, хотя его нервы в полном порядке. Можно только удивляться силе, которой он обладает, но он иногда способен парализовать волю тех, кто нахо­дится рядом с ним. Он считает, что я должна все делать наравне с ним, и мне это часто удается. Он застав­ляет меня быть сильной личностью, и я охотно была бы таковой, если бы это было возможно. К счастью, я хороший ходок, но здесь, на боль­шой высоте и в тяжелых условиях, все движения затруднены. «Ты та­кая медлительная», — говорит он, хотя я всего лишь не такая быстрая, как он. Он производит впечатление все время спешащего человека. Он хочет успеть везде. Когда мы, пройдя много километров, добираемся, наконец, до какой-нибудь захваты­вающей дух вершины, оказывается, что мы должны спешить спустить­ся с нее. Это не та спешка, кото­рая приводит к критическим ситуа­циям. Спешка Райнхольда — это его побуждающий импульс, и горы здесь ни при чем. Этот импульс — его сущность. Он делает его тем, что он есть. Он гонит его в одиночку на высоту 8000 метров, потом обрат­но, в Лхасу, в Шигацзе. Он опреде­ляет его жизнь. Он возносит его к облакам и уничтожает одновре­менно.

Из отрывочных сведений о его жизни и из опыта наших отноше­ний у меня создалось впечатление, что Райнхольд объединяет в себе две   совершенно противоположные личности. Может быть, это и есть раздвоение?

Он легок на подъем и прово­рен, как никто другой, и в то же вре­мя склонен к бездельничанью. Он делает множество дел одновремен­но и перерабатывает большое коли­чество информации. Он кричит и ру­гается, думает и понимает. Иногда он полон величайшей нежности ко мне, а иногда его охватывает ди­кая ярость. Он объединяет в себе так много характеров, что от этого можно сойти с ума.

Нена во время восхождения на Лхо Ла

 

После четырехдневного отды­ха в базовом лагере мы продела­ли еще одно турне. Последнюю ночь мы с ним провели почти под самым Лхо Ла — перевалом на высоте 6000 метров, ведущим в Непал. Шел снег. В этот день мы много прошли, то вместе, то каждый сам по себе. Перед вечером расчистили несколь­ко больших камней ото льда и по­ложили наши тоненькие матрацы на это холодное ложе между больши­ми скальными блоками. Куски пла­стика, которые Райнхольд захватил с собой из базового лагеря, служи­ли нам крышей. Они задерживали снег, но не более. Всю ночь вода капала Райнхольду на голову. Он не жаловался, не прятался, а спо­койно спал. Утром я была совершен­но измотана и хотела только од­ного — возвратиться назад. Райн­хольд поднялся еще на несколько сотен метров вверх, оттуда осмот­рел северную стену Эвереста. Он знал, что ночевки на большей вы­соте будут много хуже. Но что-то гнало его вверх».

Северная стена Эвереста

 

Огромная северная стена Эверес­та поднимается передо мной, как мощная пирамида, чистая, неодо­лимая стена из льда и камня. Ни один альпинист, применив все крю­чья и веревки мира, ни за что не смог бы в муссонное время даже близко подойти к вершине, идя пря­мо в лоб. Правее, в длинном снеж­ном кулуаре, лезли японцы, склон здесь крут и труден, но маршрут логичен. Левее большого кулуара в муссон идти тоже опасно: здесь склон с высоты 7500 метров обры­вается прямо на ледник Главный Ронгбук. Истоки ледника покрыты свежевыпавшим снегом, да и на са­мой стене чудовищно много снега. Я надеялся, что на северной стене из-за ее крутизны снег не удер­живается. Я заблуждался. Сейчас на вершинном гребне висит нежное белое облако, знаменитое «перо» Эвереста. Надеюсь, что ветер сду­ет снег с гребней, ребер и с вер­шины.

У меня также была мысль про­смотреть путь к Северной седлови­не со стороны ледника Главный Ронгбук. Можно было бы подойти к ней по этому разорванному тре­щинами леднику. Под седлом крутой и отягченный новым снегом фирновый склон. Этот путь пред­ставляется мне еще опаснее, чем тот, который я уже прошел с противо­положной стороны.

 

На пути к Лхо Ла

 

 

 

 

 

 

 

 

На морене ледника                                            Вид на Северную вершину

Центральный Ронгбук                                       с ледника Восточ­ный Ронгбук

 

Подъем на высоту Лхо Ла по пояс в снегу вынуждает меня окон­чательно оставить эту мысль. Мы по­ворачиваем и идем в базовый ла­герь.

Под высоким летним солнцем поверхность ледника в его долинной части превратилась в зернистое ме­сиво. А еще ниже ледяные рифы, вчера еще тусклые и серые, светят­ся на фоне ярко-синего неба. Это не спокойная голубизна при хоро­шей погоде, это насыщенное, мут­ное небо муссона, потрясенное гро­зой. Белые оборванные слои обла­ков скользят по бездонной лазури.

Вся усталость и вся меланхолия слетели с меня. Я открываюсь, рас­крепощаюсь, подобно тому, как рас­крывается передо мной ландшафт. Я полон надежд. Полон надежд, несмотря на то, что все силы при­роды против меня.

Холодно. Ледяной ветер дует в лицо в узких проходах среди бас­тионов Северной вершины Эвереста. На смену царству льда приходит дру­гой мир, другой облик Гималаев — серо-бурые предгорья Тибета, на­страивающие на иную тональность. Кажется, что и краски здесь взяты из другого спектра. Преобладает землистый цвет. Все подернуто па­тиной, даже дождевая радуга. В тон­ком мареве выделяются отдельные тона. На северо-западе видна до­лина, должно быть, это долина Ронгбука, там черные тени отсвечива­ют чем-то синим. Вереницы холмов дальше на север отливают красным цветом.

Долинные понижения отделяют­ся от возвышенностей только мягким переходом от светлого к темно­му, подобно тому, как на леднике, покрытом снегом, на его ровной по­верхности по теням можно распоз­нать трещины.

Мы с Неной спускаемся в на­правлении предполагаемого ручья и действительно в лабиринте ледо­вых башен находим воду на одной моренной гряде, ведущей прямо вниз. Идем дальше. Свежий ветер ду­ет нам в спину, впереди солнце про­бивается сквозь гряду облаков. Оно похоже на сверкающий отражатель. Серая, как тень, северная стена сза­ди нас, серые, как тучи, моренные склоны рядом с нами, светло-серый поток ледника под нами — вот основные цвета. Небо теперь тоже серое, как зола.

Полный надежд, радостный, лег­ко прыгаю с камня на камень, балансируя на их острых ребрах. О марш­руте больше не думаю, он мне ясен. Постараюсь воспользоваться пер­вой же муссонной паузой.

Ручей, берущий начало из ледни­ка Восточной Ронгбук, сейчас такой полноводный, что мы не можем его перейти. Обходим по леднику Глав­ный Ронгбук. Уже поздно. В небе, еще по дневному светлом, появляет­ся месяц. Тибетское плоскогорье далеко на севере в вечернем осве­щении кажется морем бурой земли. От него веет многовековым безмол­вием. Моренные гряды выглядят как дороги, а большие скальные блоки на них — как дорожные ука­затели.

Попытка перейти ручей на леднике Восточ­ный Ронгбук

 

Эверест, оставшийся далеко по­зади, я воспринимаю сейчас только как символ моего решения. Он утра­тил для меня материальность, стал идеей.

В последующие дни мы отдыха­ем в нижнем базовом лагере. Нена пишет письмо родителям.

«29 июля 1980 г. Дорогие роди­тели! Здесь нет никакого почтово­го сообщения, и я не знаю, когда будет отправлено это письмо. На­верное, вы получите его не ранее, чем мы вернемся в Пекин. Так что это скорее не письмо, а удовлетво­рение моей потребности поговорить с вами.

Эта поездка совершенно особен­ная. Мы находимся вдали от насе­ленных мест и примирились с тем, что не получаем никакой почты. Сейчас прошел ровно месяц с того времени, как мы пришли на ледник Ронгбук и поставили здесь лагерь. Это прекрасное, уединенное, перво­зданное место. Иногда по осыпным откосам из селений, лежащих ниже, проходят кочевники с яками.

Клокочущая ледниковая река, бегущая рядом с лагерем, с каждым днем становится все полноводнее. В верхней части долины стоит Джо­молунгма. Так в Тибете называют Эверест. Непальцы говорят — Са-гарматха. Она доминирует над этой местностью, она доминирует над нашей жизнью здесь.

Мы поставили на пути к Джомо­лунгме три лагеря. Самый первый и самый большой мы называем ронгбукским базовым лагерем. Здесь мы отдыхаем. Здесь живут Цао и Чен. Цао — наш переводчик, бессердеч­ный, или, точнее, безмозглый чело­век, а Чен — наш офицер связи, славный парень. Ни тот, ни другой не поднимается с нами в верхние лагеря. Цао — потому, что он не пе­реносит хождений по горам и ледни­кам. Чен — хороший спутник, но он вынужден оставаться внизу, так как Цао один боится. Это понятно: он городской человек, а здесь кругом бродят волки, дикие бараны и яки.

Ледяные башни на леднике Ронгбук

Наш следующий лагерь на вы­соте 6000 метров состоит из одной маленькой двухместной палатки. Она стоит на леднике Восточный Ронг­бук, в том месте, где был располо­жен лагерь II китайских и япон­ских альпинистов, побывавших здесь до нас. Это наш промежуточный лагерь. Здесь хранятся продукты, медикаменты и кухня. Промежуточ­ный лагерь находится на пути к передовому базовому лагерю, кото­рый является самым высоким и стоит на месте лагеря III последних экспедиций, на высоте 6500 мет­ров, у подножия северо-восточно­го гребня Эвереста, прямо напро­тив крутой ледовой стены, изре­занной трещинами, которая ведет к Северной седловине. Это место также великолепно. Сюда мы на трех яках доставили продоволь­ствие на месяц.

Как только прояснится и похо­лодает — надеемся, что это про­изойдет скоро, — мы с Райнхольдом пойдем в наш передовой базовый лагерь. Мы ждем, чтобы были жар­кие дни и холодные ночи, тогда снежный покров на горе станет твер­дым. Райнхольд должен быть край­не предусмотрительным, ведь он идет один, а склон под Северным седлом довольно опасен. Лавины, большие трещины, ледовые отвесы. Мне всегда страшно за него, когда я смотрю снизу, как он пробирает­ся по глубокому снегу между тре­щинами ледника все выше и выше, превращаясь в маленькую точку. Но я верю в его природные способ­ности и альпинистское мастерство. Он с такой скоростью прошел эти 500 метров стены, что я спокойна за него. Он надеется дойти от лаге­ря на высоте 6500 метров до верши­ны за три-четыре дня. Это един­ственная тактика, с помощью которой можно достичь успеха. Ведь на большой высоте нельзя оставаться долгое время, особенно без кисло­родного аппарата — организм быст­ро разрушается.

Райнхольд теперь в хорошей форме и выглядит как гуру. Мы на­деемся только на подходящие усло­вия и на многодневный перерыв в муссонных бурях.

Сейчас 21.30, мы собираемся спать. Я очень устала. Здесь, где нет практически никаких бытовых удобств, наши человеческие отно­шения предстают в истинном виде. У нас есть все. Я чувствую себя бо­гатой, уверенной и преданной Райнхольду.

Я люблю вас всем сердцем. Нена».

 


В моем сознании независимо от меня живет мысль:

Зачем мне родина,

Если она преисполнена обманчивых страстей и злобы?

Тул ши Дхармамати, Тул шиг Римпоче

 

 

Ронгбук – по следам культурной революции

 

 

На запад

Здесь, в Тибете, я привык к тишине и уединенности. Я испытываю чув­ство безопасности в этой тишине. Нена также научилась сдерживать свои эмоции и наслаждаться покоем.

Забыта лихорадка последних дней перед отъездом, когда я мотал­ся, как заводной, выбиваясь из сил, чтобы успеть сделать все при­готовления: оформить нужные до­кументы, раздобыть требуемые 80000 марок, собрать снаряжение. Теперь все позади. Нелепым ка­жется вопрос, не раз возникавший в те дни: стоит ли затевать это дело? Здесь, в горах, такие вопросы от­падают сами собой. Безлюдная доли­на Ронгбук расцветает весенними красками. Палит июльское солнце. Я жду своего часа, как отшельники в окрестных пещерах ждут озаре­ния свыше.

Если уж невозможно сейчас идти на Эверест, то почему не подойти хотя бы к Шише Пангме и не произ­вести разведку для будущей экспе­диции. Эта мысль пришла неожи­данно. Мы послали Цао вниз, чтобы нанять джип, а сами вот уже три дня ждем его в Ронгбукском монастыре. Руины монастыря на­гоняют печаль, но при воспомина­нии о том, что Китайская феде­рация альпинизма собирается стро­ить  здесь  отель  для   альпинистов, становится совсем не по себе. Стран­ное дело: мы, европейцы, миримся с тем, что самые живописные уголки наших Альп постоянно наводнены туристами, но когда к подобной идее приходят в таких отдаленных местах, как Тибет, нас это воз­мущает. Я понимаю, что противоре­чу сам себе, и понимаю также, что и я в какой-то мере способствую проникновению сюда цивилизации. Массовый туризм в экзотическую страну всегда начинается с увлека­тельного отчета тех, кто побывал в ней первым.

Наконец, джип прибыл.

Первое селение на нашем пу­ти — Тингри. В этом месте доли­на расширяется и превращается в большую равнину. Когда-то здесь из года в год шла бойкая торгов­ля — останавливались караваны по пути в Непал, торговали солью, доставляемой с Тибетского нагорья. Теперь Тингри опустело. Рядом с сотней домов, прилепившихся к склону и образующих живописное гнездо, стоят недавно построенные китайские казармы под жестяными крышами, окруженные каменными стенами с колючей проволокой. Здесь больше, чем где-либо, раз­валин. На противоположном склоне из камней... выложены коммунисти­ческие лозунги, вроде таких: «Кто за далай-ламу, тот против председа­теля Мао», «Мы не остановимся, пока не уничтожим всех карьери­стов».

Слева и справа от дороги — поля и работающие на них люди. Тибет­цы поливают посевы, выпалывают сорняки, вспахивают землю на своих косматых яках. То и дело по краям вспаханных полей встречаются не­большие глиняные алтари.

Муссонные дожди пробудили землю ото сна. Огромные стада яков покинули зимние стойбища вблизи селений и потянулись на высоко­горные луга.

Сопровождающий нас офицер хочет добраться до Шиши Пангмы в тот же день. Жарко, несмотря на то, что дорога проходит в тени. Примерно через сто километ­ров мы сворачиваем на запад, пере­секаем несколько ручьев и попада­ем на обширную высокогорную рав­нину, тянущуюся вдаль насколько хватает глаз. Слева и справа от нас цепи холмов, их синевато-бурый цвет резко контрастирует с оливко­вой зеленью плоскогорья. Всю местность пересекают небольшие речушки, похожие на серебряные молнии. Они текут не привычными змейками, а четкими зигзагами. Это приводит меня в восторг. Вид­ны черные  точки  пасущихся  яков.

В высоком голубом небе плывут облака, такими они бывают только в Тибете: снизу плоские, ровные, а вверх поднимаются причудливы­ми башнями или сказочными суще­ствами. Драконы, тигры, рыбы, цве­ты лотоса над бескрайним плоско­горьем отражаются на степной траве островами теней. Ни в одном другом месте нет такой отрешенно­сти от мирской суеты. Тут и там раз­бросаны черные палатки кочевни­ков — в них не живут, они поставле­ны здесь на всякий случай. Среди камней небольшие кустики каких-то желтых цветов, голубые карликовые незабудки, ярко-красные примулы.

Слева прижата к холму деревня Четырех Драконов — красивые тибетские строения, покрашенные в белое, с плоскими крышами, на крышах хворост на зиму. Над почерневшими деревянными дверя­ми рога яков, рисунки голубой и красной красками.

Впереди примерно в километре, как фата-моргана, бирюзово-голубое озеро, а за ним гора, взды­мающаяся в небо крутой ледовой стеной. На земле, как белое облако, стадо овец. Воздух прозрачен, не­возможно наглядеться на этот мир. Я начинаю понимать, что тибетцы, носящие в сердце этот ландшафт, твердо стоят на земле. Я понимаю также, что люди могут обходиться без идеологии, как обходится без нее природа.

 

Шиша Пангма

Солнце уже низко, тени удлини­лись, жара спала. Едем вдоль известняковых скал, у подножия которых расположились кочевники. Кругом лишь можжевельник, ло­монос да дрок. Поворачиваем нале­во, переезжаем реку. И вдруг перед нами возникает она — огром­ная, ослепительно белая, высящая­ся над моренными нагромождения­ми Шиша Пангма, «гребень над пастбищами». Она совершенна, это образец гармонии, какого мне до сих пор не приходилось встречать. Здесь, на северной стороне водо­раздела, погода великолепная. А за Гималайским хребтом темно и мрач­но, клубятся облака.

После долгой езды нам хочет­ся размять ноги. Направляемся вверх по долине. Начинаются осы­пи. На километры вперед тянутся моренные гряды, оставленные здесь древним ледником. Как гигантские змеи, громоздятся перед Шишей Пангмой береговые морены. Впереди ледопад, за ним крутая северная стена.

У подножия Шиши Пангмы

То и дело слышим голоса снежных куропаток. Они почти не видны между камней и вдруг с криком взлетают из-под самых ног. Серовато-белый, знаменитый светлый гранит Шиши Пангмы, ка­жется, светится в лучах заходяще­го солнца.

Из моря облаков, закрывающих все небо до самой Индии, прогля­дывают ледовые отвесы, скальные и снежные гребни. Постепенно наступает ночь. Луна окружена ярким светлым венцом. Тишина нарушается лишь отдаленным шу­мом ветра. Далеко на юге сверкают молнии.

Прошло много времени с тех пор, как мы оставили джип на высоте 5300 метров. Небо светлеет, и од­новременно на нем появляется не­сколько тусклых звездочек. Уже ночью мы возвращаемся к палатке. Моя спутница молодец, она в хо­рошей спортивной форме, и у нее сильная воля. Погода как будто устанавливается. Я в полудреме ко­ротаю время до рассвета. Когда открываю глаза, вижу фиолетовое небо.

Снимаем палатку, грузим вещи в машину и едем назад. Я рад, что не один и могу поговорить с Неной.

«Ты же говорил, что твое соло на Нангапарбате было как дурной сон. А теперь хочешь идти один на Шишу Пангму? Разве недостаточ­но будет Эвереста?» — спрашивает она.

«На Нангапарбате я прове­рял, смогу ли взойти в одиночку на Эверест. Это ведь самая высо­кая вершина Земли. Так что все совершенно логично. Раньше я счи­тал, что нужно пройти в одиноч­ку какой-нибудь один восьмитысяч­ник и этим рекордом закончить свою альпинистскую деятельность. Но я не могу бросить альпинизм. После Нангапарбата возникла идея Эвереста. Я не только альпинист-одиночка, я своего рода Сизиф, который, по сути дела, никогда не достигает вершины. Я Сизиф, и ка­мень, который я тащу в гору, это моя собственная душа».

«А Шиша Пангма?»

«Это гора, которой я болен, вот и все. Каким образом я на нее взой­ду, с друзьями или один, не имеет никакого значения».

«Когда ты идешь один, разве ты не ощущаешь необходимости поде­литься с кем-нибудь впечатлениями, да и поделить невзгоды?»

«Когда я иду не один, в глазах партнера я вижу ту же самую уста­лость.   Партнер      мое   зеркало».

«Может ли природа давать утешение?»

«Да, и даже очень. Первый ут­ренний свет, например, часто прино­сит мне внутреннее спокойствие. Я не назову это счастьем. Это имен­но спокойствие».

«А почему бы и не назвать это счастьем? Я думаю, что у чело­века не может быть большего счастья, чем ощущать себя части­цей вселенной и черпать силы из этого ощущения».

«Слово счастье мне кажется слишком затасканным».

Между тем мы уже проехали свои сто километров. В прежние времена путешествия по этим мес­там были полны опасностей и приключений. Я читал, что только один ветер может погубить целый караван. От одной надежной стоян­ки до другой приходилось доби­раться несколько дней, даже недель. Мы же ехали гораздо быстрее, с верными телохранителями и по срав­нительно хорошему шоссе. Все неловкости постепенно сгладились. Мы восхищались «открытым» Тибе­том, но другой, древний Тибет был глубоко скрыт от глаз. Имен­но его хотел я видеть, и иногда это мне удавалось.

Во времена «культурной револю­ции» и уничтожения «четырех эле­ментов отсталости» — старой культуры, старых обычаев, старых привычек и старых представле­ний — старый Тибет не умер. На это время он погрузился в сон, подобно Спящей Красавице, и ждал часа, когда можно будет проснуться. И мне кажется, что эти времена уже наступили. Наши китайские спутники обращали наше внимание на улучшения, происшедшие после «освобождения» Тибета Китаем: оросительные каналы, школы, боль­ницы и не в последнюю очередь дорога, по которой мы ехали. Конеч­но, крестьяне теперь не гнут спину на хозяев монастырей и крупных землевладельцев, сегодня они ра­ботают на Народную Республику, но чтобы решить, что лучше для того или иного народа, нужно сначала выяснить, что составляет суть его жизни. В стране, где люди веками верили, что могут влиять на свою Карму, рационально то, что нам по­рой кажется нерациональным. Рань­ше тибетцы сами, худо ли, хорошо ли, согласовывали свои верова­ния со своей жизнью. Они должны были стойко переносить удары судь­бы, чтобы скорее получить облег­чение, которое и получали, благода­ря вере в возрождение в будущей жизни.    Здесь важен неуловимый внутренний мир. С помощью техни­зации можно произвести лишь самые поверхностные изменения — эти-то изменения нам и показывали.

Буддизм в Тибете, ламаизм, насчитывает 1500 лет. Он смешан с пантеистическими представления­ми и с древнетибетской религией Бон, основанной на вере в злых и добрых демонов. Никогда рань­ше не осознавал я с такой ясно­стью бессилие и смехотворность технического прогресса. Однако я понял и то, что для меня, сына Запада, тайны Востока так и оста­нутся тайнами.

Проплывают мимо ландшафты. Дали переливаются разнообразными красками. Погода прекрасная. Нет ни одного безжизненного кусочка земли. Даже на совершенно су­хих песчаных полях пробиваются растения. Когда мы въехали в коры­тообразную долину, стало совсем тихо. И эта тишина природы — сама музыка.

 

В двух часах езды от Катманду

Еще на пути к Шише Пангме мне особенно запала в душу безупреч­ная красота деревни Четырех Дра­конов. На обратном пути мы рас­смотрели ее получше. На каменной стене сидит юноша и расчесывает черные волосы, доходящие ему до плеч. В ушах на шнурках небольшие кораллы и бирюза. Одет он в заса­ленную шерстяную рубашку и брюки из овчины. Его смуглая кожа под действием солнца и копоти стала шоколадной. Вот деревянные две­ри в стене открылись, вышел старик с лицом, заросшим белой ще­тиной. «Таши делек», — сказали мы. «Да будет счастье с тобой». Старик улыбнулся и проводил нас в дом. Сначала мы попали в сени, где разгорожены каменной кладкой стойла для скота. В одном стойле то­щий жеребенок, у которого грива и хвост все до волоска перевязаны ленточками. Старая собака не­сколько раз хрипло тявкнула и ото­шла в свой угол. Входим во внут­реннее помещение.

За деревянным ткацким стан­ком сидит пожилая женщина. Она ткет полосатую ткань из шерсти. У нее длинные седые волосы, на шее длинная цепочка из огромных янтарей, кораллов и серебра. На де­ревянном настиле разложены для проветривания ковры и шкуры.

Женщина провела нас в заднюю часть жилища. Здесь нет окон, свет проходит через отверстие для дыма. Под отверстием маленький железный очаг. Никакой вывод­ной трубы. Пол покрыт выделан­ными овчинными шкурами. Часть стены оклеена газетами. У стен деревянные лавки, а на них ковры, одеяла и подушки. Мы сели. Нам подносят чанг в деревянных, от­деланных серебром чашах. Подли­вают чанг из пластиковой канистры грязно-белого цвета.

Из бокового помещения вышла молодая женщина. Все улыбаются. Наш разговор в основном состоит из улыбок. С помощью слов «Шиша Пангма», «Джомолунгма» и всевоз­можных жестов рассказываем о на­шем путешествии. Дружеские кивки. В качестве подарка оставляю им мой карманный нож.

Позже Цао рассказал мне, что эти люди полукочевники, со стадами яков и овец они доходят до самых высокогорных пастбищ у ледников Шиши Пангмы. На летних пастби­щах ставят палатки, но всегда воз­вращаются в свои дома.

На развилке, там, где наша доро­га вливается в трассу Лхаса — Катманду, я спросил Чена, можно ли подъехать к границе. «Мож­но», — сказал он. «Ну, так поедем туда! — воскликнул я, и мы сверну­ли направо. Мы проезжаем перевал и въезжаем в глубокую долину. На­встречу все время идут украшен­ные бамбуком грузовики. Ущелье становится все уже и глубже. Местами скалы поднимаются над дорогой на добрую сотню метров, за ними — еще более высокие гряды, теряющиеся в облаках.

Начинается субтропический лес. Моросит дождь. Вдоль дороги ги­гантские деревья бамбука и папо­ротника. В их ветвях порхают птицы. Много бабочек великолеп­ной расцветки. Мощно шумят водопады.

Ночуем в Ниларму. На следую­щий день подъезжаем к непаль­ской границе, от которой всего два часа езды до Катманду. Мы в самой середине тропических лесов к югу от Гималайского хребта. Глаза, уже привыкшие к сглаженным перспек­тивам и неярким цветам тибетских плоскогорий, не могут насытиться этой роскошной зеленью. Кожа становится влажной. Слух заполнен шумом водопадов, пением птиц. Я пьянею от этих сочных красок, тяжёлого воздуха. Мы погрузились в совершенно особенный мир и ви­дим теперь Гималаи другими гла­зами.

Ученые считают, что миллионы лет тому назад Тибет находился на дне моря. Гималайские горы возник­ли в результате надвига друг на друга двух материковых платформ, одной со стороны Индии, другой — со стороны Китая. А Тибетское плато оказалось сзади этого под­нятия. Свидетельство этого — ока­менелые раковины, которые можно найти на самых высоких верши­нах. Тибетские озера — это остат­ки древнего моря, вот почему они соленые. Столкновение обеих плат­форм не закончилось, и Гималаи все еще поднимаются. Не исклю­чено, что когда-нибудь Эверест ста­нет девятитысячником.

Поднимаемся вверх, очарован­ные красотой этой гигантской теп­лицы. Здесь в пограничных де­ревнях особенно много китайских солдат, рабочих, государственных служащих. Невольно вспоминается Южный Тироль, где итальянцы и немцы живут рядом, но не понимают и не любят друг друга.

Погода довольно сносная. Дождь идет только ночью. Но все ущелье заполнено облаками. Мы находимся в закрытой для посещения долине и удивляемся, что нас до сих пор никто не остановил.

Через два дня возвращаемся назад. Из Гималаев опять попадаем на    открытые просторы Тибета.



Южные склоны Гималаев


Пока садилось солнце, и ландшафт, и краски изменились, сочная зе­лень тропических лесов сменилась темно-серым цветом пустыни.

Во время одной из остановок на пути в Лхасу мы встретили быв­ших беженцев. Они рассказали ужасные истории о произведенных во время культурной революции раз­рушениях. Наш офицер связи все время запинался и перевел нам, естественно, далеко не все. И тем не менее они возвращались из Не­пала на родину. До них дошли слухи, что механизм угнетения упразднен и что снова можно быть тибетцем и буддистом. В Тибете они оставили родственников и очень тосковали на чужбине.

В полдень мы уже в Тингри. После небольшой остановки отправ­ляемся в Шегар, чтобы заправиться бензином перед выездом в базовый лагерь. По дороге замечаем, что горы сейчас видны лучше, чем не­делю назад. На небе лишь отдель­ные разорванные облачка. Наверху, должно быть, похолодало. Не есть ли это начало того самого перерыва в муссоне, которого я так страстно жду?

В Шегаре долго не задержи­ваемся. Покупаем немного консер­вированных фруктов, свежих овощей на рынке, с десяток луковиц и едем обратно.

К вечеру этого же дня подъез­жаем к реке Ронгбук. Воды в реке так много, что мы сможем попасть на другой берег лишь на следующее утро, когда после ночного холода уровень понизится. Ночуем. Вече­ром прошел небольшой дождь, его натянуло с севера. Основные тучи прошли стороной.

Жители деревни толпой стоят перед нашей палаткой. Слева на корточках сидит женщина и с ин­тересом следит за каждым моим дви­жением. На ней платье из цельного куска материи, доходящее до щико­лоток и неописуемо грязное. На грязном лице, на скулах и на вис­ках симметрично наклеены раскра­шенные ленточки белого лейкопла­стыря. Такое украшение мы видели на лицах многих женщин и деву­шек, и я не сразу догадался, из чего оно. Женщина очень друже­любна, она протягивает мне горсть цзамбы, потом приносит несколько небольших яиц. Я покупаю их. Мужчины, женщины, дети обступи­ли палатку. Пока я пытаюсь как-то отодвинуть их, Нена пишет.

 

«8 августа 1980 г. Происходит нечто невообразимое. Я чувствую себя обезьяной в зверинце. Чэн, шофер, Райнхольд и я сидим в па­латке за деревней на берегу реки. Я готовлю ужин, как на арене цирка. Каждый раз, когда открываю оче­редную банку, все придвигаются ко мне и пытаются рассмотреть, что там внутри. Здесь я совершаю одну колоссальную ошибку — даю им несколько шоколадных конфет. После этого мы боимся, что палат­ка будет снесена. Они стали всё просить. Едва я доставала что-нибудь, ко мне протягивались просящие руки. Все говорили одно­временно.

Когда мы приехали, один под­выпивший молодой человек весьма горячо просил у нас хлеба. Чен сказал ему что-то очень грубо. Па­рень ушел вне себя от ярости. Боль­ше никто ничего не просил, пока я не сделала эту глупость с кон­фетами. Теперь все пришли и про­сят пищу. Мы в их глазах очень богаты, и они не могут понять, что у нас все продукты строго рас­пределены по рационам и ничего лишнего нет. После всех этих вол­нений я радуюсь предстоящему отдыху в Ронгбукском лагере, шу­му реки, который убаюкивал нас, голым моренным склонам.

10 августа 1980 г. Мы снова в Ронгбукском лагере. Сегодня но­волуние. Погода как будто устано­вилась. По альтиметру, который мы
используем в качестве барометра, давление то поднимается, то падает.
У нас у обоих испорчены желудки. Я предложила провести день, как
Морис Уилсон, но когда мы просну­лись, мы были так голодны, что сра­зу  же  оставили  эту  идею.   Может быть, завтра будет лучше.

11 августа 1980 г. Решила пола­зить по камням недалеко от лагеря.
Радуюсь, как ребенок. Камни очень трудные, на некоторые я могу за­
браться только с верхней страхов­кой.

После одного трудного маршру­та я долго приходила в себя, но не сдалась и продолжала тренироваться. Наконец мне удалось схва­тить ритм движения.

Для Райнхольда эти булыганы не представляют никакой труд­ности, он находит зацепки легко и уверенно. Он начал лазить по скалам с пяти лет и постепенно, пройдя бесчисленное количество маршрутов, утратил боязнь высоты.

12 августа 1980 г. Я чувствую себя лучше, но Райнхольду все еще   плохо. Мне хочется что-то для него сделать. Он угнетен, обид­чив и   раздражителен. Он знает, что сейчас как раз время для штурма
вершины, поэтому не принимает ан­тибиотиков, которые ослабляют ор­ганизм. Райнхольд убежден, что легчайший понос и слабость делают
одиночное восхождение на Эверест смертельно  опасным. Это не мни­тельность. Понос сильно обезвожи­вает организм. Высота усугубляет
проблему водного баланса, так что возникает риск превысить пределы
прочности организма.

13 августа 1980 г. Мне грустно, что здесь больше нет сурков. Рань­ше я с удовольствием наблюдала за ними, когда они вылезали из сво­их  нор, располагались на камнях, грелись на солнце. Иногда они становились столбиками и глазели вокруг. Было так приятно жить вблизи них. Но Цао покончил с этим. Он расправился с сурками с по­мощью своего проклятого ружья, он ежедневно упорно стрелял  в  каж­дую норку. Я думаю, так вести себя может только человек с больным рассудком».

Незаметно поднялся вечерний ветер. С каждым порывом он ста­новился все холоднее. Наконец-то! Как раз на этой мысли слышу рядом с собой вздох Нены. Она уставилась на одинокую звезду, неподвижно висящую над нами. Мои неприятности с желудком прошли. Я чувствую себя лучше. Мы долго сидим на моренном хол­ме около палатки и обсуждаем план подъема.

По-видимому, сейчас наконец муссонный поток из Бенгальско­го залива столкнулся с муссонным потоком, идущим со стороны Аравийского моря, и наступил тот знаменитый перерыв, когда два фронта облаков, так сказать, в ожидании стоят друг против друга. Долгожданная пауза, мой шанс! Ясный вечер. Обычный злой ветер сверху, с Ронгбукского ледника, будто умер, нет ни ливня, ни шквалов. Высокое небо. Прохладно. Завтра или послезавтра надо вы­ходить. Сейчас наверху наилучшие погодные условия. Кто знает, как долго протянется эта передышка в муссоне.

Решение принято, но вместе с ним возвращаются старые сомнения. Северная стена Эвереста высится над ронгбукским лагерем в суровой белизне.

Всю ночь я думаю. Беспоря­дочно пробегают в моем воображе­нии участки маршрута, места но­чевок. Джомолунгма сверлит мой мозг. Надежда и страх, что вос­хождение не удастся, борются во мне.


 


Вот что я думаю о жизни во Вселенной:

Это яркая звезда в полутьме сумерек,

Это водоворот в спокойной реке,

Грозовой разряд среди ясного неба,

Вспышка молнии,

Фантом,

Мечта.

Из Алмазной Сутры20

(Ваджраччхедика

Праджнья парамита Сутра)

 

 

Джомолунгма – путь к вершине и возвращение

 

 

Перерыв в муссоне

Итак, перерыв в муссоне. Небо будто из плотной ткани. Яркая голубизна над Эверестом режет глаза. Вытянутые в длину полосы дрожащего воздуха извиваются, как окалина в вязкой массе. Расстоя­ние до Эвереста скрадывается. Я часами могу наблюдать за тем, как движется воздух над долиной Ронгбук. Внешне нет никаких про­явлений природных сил, ни бури, ни тумана, ни дождя, муссон как будто кончился. Но все это сдав­ленное пространство заряжено энергией: кажется, что поднялись древние силы и отодвинули бело-голубую полосу облаков. Краски небосвода оживляют землю. Пятна зелени на склонах и даже камни излучают энергию. Я это вижу и чувствую. Не хочется двигаться, но надо. Я прекрасно адаптировал­ся к высоте. Одышки больше нет. После семи недель, проведенных на высоте 5000 метров, я чув­ствую себя в базовом лагере как дома.

Еще раз убеждаюсь, что чем чаще бываешь на большой высоте, тем быстрее каждый раз привы­каешь к недостатку кислорода. Новичкам это дается труднее. В моих первых экспедициях я му­чился больше, чем в последующих.

Тогда, в 1969-1970 годах, у меня было ощущение парализованности, неуверенности, глубокого отчая­ния. А теперь, после упорных по­вторений, тело стало не просто тренированным, оно сохраняет па­мять о своих возможностях, легче перестраивается на высотный ре­жим.

И тем не менее три-четыре неде­ли все равно нужны для адаптации. Без такой подготовки восхождение на вершину Эвереста было бы немыс­лимо, даже если перед этим ты по­бывал на всех восьмитысячниках мира. Адаптация к высоте является основным условием. Но я ничего не предпринимаю для ускорения этого процесса.

Так же, как ждал хорошей по­годы, я жду наилучшего состоя­ния своего организма.

Мое одиночное восхождение, как и сама жизнь, полно неиз­вестности — в нем много непред­сказуемого, рискованного, зависяще­го от случайности и потому нело­гичного. Было бы глупо пытаться рассчитать все. Одиночное восхож­дение на Эверест — это не ариф­метическая задачка.

Я верю в человеческие ин­стинкты. Когда человек оказыва­ется перед выбором — выжить или умереть — он поступает верно. Но я не могу ставить себя перед таким выбором. Альпинизм вообще не должен ставить человека перед таким выбором. И Нена с этим согласна, она целиком полагается на меня.

А может быть, она прячет тревогу от самой себя? Или от меня? И успокаивается, ведя дневник?

 

«15 августа 1980 г. Мы выходим. Как я ждала этого! Мы пойдем к леднику Восточной Ронгбук и по нему дальше вверх. По мере того, как небо становится чистым, улучшается и мое внутреннее со­стояние. В горах мы ближе к самим себе. Все как будто концентрирует­ся внутри нас. Может быть, дей­ствительно становятся более весо­мыми наши познания, может быть, меньше отвлекающего. Чувства обостряются. Особенно это сказы­вается на моих отношениях с Райнхольдом. Здесь в нем в полной мере проявляется южный тиролец. Он раскрепощен, мыслит свободно, но консерватизм маленькой деревень­ки в Доломитах, где Райнхольд вырос, не оставляет его.

Если он чего-нибудь хочет, для него нет препятствий. Он бывает и сдержан, и груб, а чаще всего недоверчив. Неделями я наблюдаю за Райнхольдом как бы через стекло. С ним очень хорошо ходить в го­рах. Наверху он становится самим собой. Он так сентиментален за своей суровой оболочкой, которая за 30 лет альпинизма превратилась в панцирь из-за завистливого от­ношения к нему в Южном Тиро­ле. А теперь этот панцирь стал прозрачным.

Сегодня я чувствую себя не­важно. Дорога длинная, но она станет легче, если не надо будет тащить груз. Головная боль, кото­рая мучила   меня в начале путешествия, прошла. Я тоже хорошо адаптировалась. И мне нравится идти вверх с Райнхольдом, быть с ним рядом. Каждый идет своим шагом, но мы не отдаляемся друг от друга. Каждому нужно простран­ство, чтобы предаваться собст­венным мыслям».

 

Упаковка грузов проходит на этот раз быстро. В передовом базо­вом лагере есть все: продукты на четыре недели, горючее, снаряжение для подъема на вершину. Нельзя забыть ни одной мелочи: фото­пленка, альтиметр, запасные очки. Мысленно я перебираю список ве­щей. Я представляю себе все вос­хождение, шаг за шагом, бивак за биваком, все, что мне будет нужно выше лагеря 6500. Минимум лиш­него, но жизненно необходимое — в двойном количестве, таков мой девиз.

Когда я взял альтиметр, чтобы положить его в верхний клапан рюкзака, я обратил внимание, что давление поднимается. Итак, перерыв в муссоне! Для собственно­го успокоения я повторил то, что говорили крестьяне внизу в долине, и что соответствует данным со­временной метеорологии: «Во время летнего муссона выпадает один или два периода хорошей погоды, длящихся от четырех до десяти дней».

Удивительно, как часто знания местных жителей о погоде, превра­тившиеся уже в интуицию, соответ­ствуют наблюдениям метеорологов. Я  читал о муссоне в научной работе о погоде в Гималаях Гель­мута Крауса. Все говорит за то, что сейчас можно начинать восхож­дение.

«Летний муссон со значитель­ными осадками с июня по сентябрь приходит не вдруг. Постепенный пе­реход от сухой погоды зимой к летнему муссону начинается предмуссонным выпадением осадков, связанных с конвекционными про­цессами, и зачастую сопровожда­ется грозами».

Этот переход тянется шесть не­дель. В первые дни, в базовом ла­гере, сила муссона была еще не так ощутима. Но действительно ли это муссон? У Крауса читаю:

«Муссоном называется систе­ма ветров с заметной сменой господ­ствующего направления по временам года. Физические причины мус-сонных ветров — это годовое дви­жение околоземных зон давления и ветра и различие в температуре меж­ду поверхностью суши и моря. Ока­зывают влияние также высокогор­ные области, так как над ними воз­дух летом нагревается сильнее, а зи­мой охлаждается сильнее, чем на тех же высотах в атмосфере.

 

В широком смысле слова поня­тие муссон обозначает не только систему ветров. Часто сюда включа­ют также грозовые явления, связан­ные с преобладающим в данный мо­мент направлением ветра. Так, есть Индийский юго-западный муссон (июнь — сентябрь), характеризую­щийся падением температуры воз­духа и частыми осадками; есть Индийский северо-восточный муссон (зимой) с сухой, безоблачной по­годой».

Вот что пишет Краус о погоде в июле и августе:

«В июле на высоте 1,5 км над северо-западной Индией находится жаркая область низкого давления. В южной ее части господствуют за­падные ветры, которые зарождают­ся в зоне экваториальных западных ветров. На северо-востоке области низкого давления над долиной Ган­га преобладают юго-восточные вет­ры. На высоте 3 км над областью 20° северной широты лежит муссонный трог (ITC); на высоте 6 км трог располагается еще ближе к эк­ватору, и повсюду отмечены восточ­ные ветры между ним (трогом) и двумя зонами высокого давления, одна из которых находится над Ти­бетом (это квазипостоянный теплый антициклон, образовавшийся бла­годаря согреванию воздуха над высо­кими плоскогорьями), а другая — над Ираном и Афганистаном. Вос­точные ветры составляют основу тропического течения исходного пассата. На высоте 9 км все про­странство передней Индии на юг от 30° северной широты обвевается восточными ветрами, скорость кото­рых в Непальских Гималаях дости­гает почти 20 км/час. Это соотно­шение ветров характеризует в общем циркуляцию воздушных масс во вре­мя летнего муссона».

Все это для меня как неспе­циалиста слишком сложно, и я ищу информацию о перерывах в муссоне.

«Летний муссон очень важен для сельского хозяйства Индии и Непа­ла. От продолжительности и интен­сивности дождей зависит урожай. С этой точки зрения практическое значение зимнего муссона сильно уступает летнему. Именно поэтому в этих странах, когда говорят о муссоне, то имеют в виду летний муссон с его грозами. И поэтому индийские метеорологи уже давно занимаются преимущественно про­блемами, связанными с муссоном. При этом особенно важную роль играют вопросы начала муссона, перерывов в муссоне, возвращения муссона и вопросы образования, распределения и интенсивности осадков».

Все написанное перекликается с моими собственными наблюдения­ми последних лет. Мне нельзя терять ни одного дня. Если я не восполь­зуюсь нынешней ситуацией, мне при­дется ожидать следующей возмож­ности, по-видимому, до начала октября.

«Муссонные депрессии обра­зуются на севере Бенгальского за­лива и распространяются на запад-северо-запад вдоль ITC (муссонного трога), с тем, чтобы потом либо объединиться с областью горячего низкого давления над северо-запад­ной Индией и Пакистаном, либо вы­литься  над  Гималайскими  горами.

По данным Л.А. Рамда, эти муссонные депрессии возникают в среднем с интервалом 7-10 дней. Их частота (с июня по сентябрь) колеблется между 6 и 14 в год. Когда случайно муссонный трог рас­полагается севернее относительно своего обычного положения, то вос­точные ветры нижних слоев атмо­сферы над долиной Ганга и на юж­ных склонах Гималайских гор сме­няются западными.

Перемещение ITC на север обусловливает прекращение дождей в долине Ганга и в центральных областях Индии. Поэтому говорят о прекращении муссона (или пере­рыве в муссоне), которое может продолжаться около двух недель. Понятно, что в горных областях страны, особенно тех, которые рас­полагаются далеко от муссонного трога, в любой день муссонной пау­зы могут выпасть осадки».

«Нет никакого сомнения, — го­ворю я Нене, когда мы выходим на первые моренные гряды сразу за базовым лагерем, — мы находимся в муссонной паузе».

Никогда ранее я не видел эту ве­ликую гору такой могуществен­ной. Однако во мне нет страха. Бе­лое покрывало Эвереста блестит на фоне неба далеким зеркалом. Только на левом гребне повис «белый флаг».

Небо как из матового стекла. Свежо, немного ветрено, неуютно. Но я не мерзну.

Путь сначала петляет и извивает­ся, слегка поднимаясь вверх, по оро­графически правой стороне долины. Мне знаком здесь каждый камень. Это усиливает мое нетерпение. Я знаю, где и когда мы должны быть.

На глаз трудно определить, как далеко отсюда до горы. Когда пре­кратились дожди, она как бы прибли­зилась. Дистанция восстанавливается, только если пространство между мной и ею заполняется туманом. Вершина отодвигается, стена под ней вырастает. Белые бесформенные поля оживают.

С такого большого расстояния все еще трудно оценить крутизну стены. Но я думаю, что северный склон Эвереста менее крутой, чем мне сейчас кажется. Что позволяет мне преуменьшать опасность вос­хождения — чувство самосохране­ния или знание фактов?

Примерно 60 лет назад англий­ские альпинисты поднялись выше 8000 метров с допотопным снаряже­нием. Так что северный гребень не должен быть слишком крутым. Я еще далеко не на 8000 метрах, но у меня облегченное, хорошо за­рекомендовавшее себя снаряжение, лучшее из того, что имеется в аль­пинизме на сегодняшний день: лег­кая цилиндрическая палатка-ма­лютка, титановый ледоруб, двенадцатизубые кошки из титана, матрац, спальный мешок. Я щурюсь на солнце, и мальчишеское чувство «ничто не может меня остановить» овладевает мной.

 

Теперь или никогда

В какой момент человек начинает считать кусок земли своей собствен­ностью? Я четвертый раз шаг за ша­гом завоевываю эти первые шесть километров. В некотором смысле они уже принадлежат мне. На всем пути я поставил всего три тура. В одной неглубокой канавке отгородил себе камнями ручеек. Каждый раз сажусь на один и тот же камень на поляне фиолетово-желтых колокольчи­ков и смотрю, как они склоняют головки от ветра. Они растут в по­нижении между старой и новой мо­ренами — как на огромной ладони. Здесь пахнет травой и влажными камнями. Может быть, кочевники потому больше любят свою родину, чем горожане, что они все время от­крывают ее заново. А может быть, горожане понимают под родиной прежде всего имущество, друзей, идеологию — нечто такое, что уничтожается временем и ветра­ми, как яркие осенние листья? Мои корни лежат глубже, они в горах. Между нижним базовым лагерем и передовым у нас есть еще про­межуточный лагерь — на высоте 6000 метров. До него шесть часов ходу. Эта палатка стоит прямо у перевала Чанг Ла, у подножия предвершины Эвереста. Отсюда еще че­тыре часа до передового базового лагеря на морене.

Мы собираемся переночевать в лагере 6000. Там мы как дома. Эта палатка и в самом деле значит для нас гораздо больше, чем просто крыша над головой. В обыкновенной палатке, 1,80 Х 1,20, в форме тонне­ля, едва в метр высотой, можно от­дыхать, готовить пищу, спать. Я знаю, что в этом крошечном по­луцилиндре можно пережить снеж­ную бурю — и это порождает во мне чувство защищенности.

Мы пересекли долину Восточный Ронгбук в ее верхней части, где из-под языка ледника, в нагро­мождении камней вырывается поток. Несмотря на то, что я вполне тренирован и уже хорошо аккли­матизировался, все-таки еще нет полной легкости на этих бесконеч­ных подъемах и спусках по осы­пям. Когда из-под ноги вдруг уходит камень, движения сразу становятся судорожными, превращаются в му­чение. Приходится останавливать­ся, восстанавливать дыхание. В этот день мы преодолеваем перепад в 900 метров. Но прошли мы гораз­до больше. Большой кусок пути идем по засыпанному камнями левому бе­регу ледника, потом по явно выра­женной срединной морене. Здесь подъем более равномерный, а грунт твердый. Спускаемся с морены и по­падаем в понижение, где стоит па­латка нашего промежуточного лагеря. К нашему удивлению, палатка цела и невредима и стоит в том же виде, как мы ее оставили три не­дели назад. Нена готовит еду, я приношу воду из ледникового ручья. Из туннеля, откуда он вытекает, раздается грохотанье и рев. Слыш­но, как раскалывается лед. Все эти звуки ледника напоминают мне син­тетическую музыку. Ледник стонет, злобно сопит, бесится.

Вход в палатку расстегнут, что­бы был доступ свежему воздуху. Высунув голову наружу, я все вре­мя наблюдаю за погодой. Все при­знаки благоприятны, облаков не­много, и они не расползаются. Не­бо высокое, белесо-голубое, с на­ступлением сумерек оно становится ярко-бирюзовым. Вечером на чер­ном небосклоне появляются трепет­ные звезды. Я окончательно успокаи­ваюсь. Как будто одновременно с прекращением муссона исчезла и моя внутренняя тревога.


Привал на леднике Восточный Ронгбук


На пути в промежуточный лагерь


И в наше время высотник гораздо больше зависит от условий, складывающихся на горе, чем от своих собственных возможностей или своего здоровья. Важнейшую роль здесь играет погода. Сейчас я оцениваю ее в основном с помощью собственной интуиции и убежден, что она останется хорошей. Мое решение спуститься вниз в ронгбукский лагерь было правильным. Де­сять дней пребывания на высоте 6500 метров сказались на нас, но в базовом лагере мы быстро пришли в себя. Сон и   аппетит вернулись. За три недели на высоте 5000 метров мы полностью восста­новились.

Особенно хорошо это видно по Нене. Теперь она не отстает, чув­ствует себя хорошо, несмотря на вы­соту, хорошо спит. Я же, напро­тив, в эту ночь сплю мало. Утром я собираю рюкзак, Нена делает записи в дневнике. У нее больше энергии, чем у меня.

«Райнхольд в дурном настроении. Хорошо, что сегодня у него будет нетрудный день. Отсюда до высот­ного лагеря совсем нет подъема. Мы ждем, пока солнце поднимется выше. Все в порядке. Вот только Райн­хольд мало спал ночью. Мы оба укрылись нашим единственным спальным   мешком. Было холодно, поэтому начались обычные труд­ности: каждый тянул пуховый мешок на себя, проявлял недовольство, тол­кал другого. Райнхольд нервничал. Конечно, я оказалась виновата в том, что он так плохо спал».

Незаметно и неосознанно на мне начало сказываться напряжение одиночного восхождения. Мою урав­новешенность как ветром сдуло. Я несу ответственность за все сам, я предоставлен только себе. Как неправ я бываю в такие минуты! Перед такой «пробой на разрыв» я и при идеальных условиях едва ли смог бы спать. А тут пеноплас­товый матрац в палец толщиной. Камень величиной с кулак давил в бок, было холодно. То просыпа­ясь, то засыпая, я думал о насту­пающем дне. Я ожидал рассвета с нетерпением и страхом. Я знаю, какие опасности ждут меня навер­ху: трещины, лавины, туман, пурга. Но еще более опасны переутомле­ние, страх, чувство одиночества. Вынужденное безделье также поуба­вило во мне уверенности в своих силах. Я восхищаюсь умением от­шельников подолгу жить в одино­честве. Может быть потому, что мне не хватает этого умения.

Покидаю палатку. Нена опять не готова — я нетерпеливо надеваю рюкзак и прохожу сотню метров вверх по камням срединной море­ны. Я как будто стыжусь подо­ждать ее. Мое стремление вперед безудержно. Душевное смятение, вызванное этим одиночным пред­приятием, столь велико, что я могу бороться с ним только в движе­нии.

Мы обходим Северную вершину. Крутые лавиноопасные склоны ее восточной стороны выглядят угро­жающе. Снег держит. Идем все время только вверх. Как успокаи­вающе действует на меня это моно­тонное равномерное движение! Ка­жется, что ритм моего дыхания согласован не только с ритмом ша­гов и биения сердца, но и с тече­нием мыслей.

Воздух здесь беден кислородом, но есть в нем что-то более важное. Тишина полна какой-то особой жиз­ненной силы. Она не видна, не слыш­на, не поддается измерению, но я знаю, что она здесь, вокруг меня. Иногда, когда грохот лавины обо­стряет мои чувства, эта сила увлека­ет меня, пронизывает насквозь, омывает своими волнами. Возник­шая вдруг из ничего, она заполня­ет пространство подобно ударной волне. Откуда берутся приливы и отливы этой живой силы, пульси­рующей здесь и не ощущаемой фи­зически?

На этой высоте не приходится притормаживать, скорость и так не­велика. Иду небольшими шагами, наступаю на надежные камни в низинах между более крупными бло­ками. Балансировать на шатающих­ся камнях, перепрыгивая с одного на другой, у меня нет сил. Нена где-то сзади идет своим темпом. Совместное движение выбило бы нас обоих из ритма, который у каж­дого человека индивидуальный, и каждый скорее бы устал.


Последний отрезок пути перед передовым базовым лагерем

 

Не бывает двух людей, которые выше 6000 метров могли бы подниматься вверх в одинаковом темпе, не затрачивая при этом дополнительной энергии на подстраивание к товарищу. Выхо­дит, альпинисту предначертано хо­дить в одиночку?! Да, отвечаю я. Ходить — да, но быть одиноким — ни в коем случае. О, как я быстр на обобщения! Не стоит распростра­нять на всех то, что свойственно только мне. Это я не способен в одиночку ждать или делать какое-то дело. Но на вершину иду   один.

Палатку лагеря 6500 еще не вид­но. Выпуклость ледника скрывает ее. Чем круче подъем, тем короче шаги. Ну и дорога! Морена из мел­кой осыпи, по которой мы идем, лежит темной лентой между дву­мя потоками ледника, но она не для прогулок. Приходится все время обходить трещины и завалы камней, отклоняясь от прямого пути то впра­во, то влево. Иду напряженно, ла­вируя среди ледовых торосов, ручь­ев и камней. Ступая одной ногой на прочное основание, я уже весь со­средоточен на том, чтобы найти надежную опору для другой. Время от времени бросаю взгляд вдаль, что­бы не потерять общее направление. Наша морена уходит далеко вверх и вниз, превращаясь в перспективе в черную ниточку на сверкающем фоне льда. По ней можно догадать­ся, сколько пути пройдено и сколь­ко еще осталось.

Трудно сравнить с чем-либо то напряжение, которое переносишь на этой высоте. И оптические впечат­ления обманчивы. В разреженном воздухе отрезок пути до следую­щего ориентира кажется короче, чем  на самом! деле. Отсюда опасность прийти в отчаяние, видя все время перед собой вершину, которая никак не приближается. Когда вот так несколько   раз   поймешь, что ошибся, сдает даже самая сильная воля. Здесь пониже еще ничего. Пока набираешь по 200 метров высоты в час, еще есть чувство движения, и это прибавляет сил. И пока есть чему прибавляться альпинист   по­хож на велосипедиста или бегу­на. Но далее запасы сил конча­ются, мучение переходит все грани­цы, его можно вынести лишь потому, что с утратой  чувства времени теряется также ощущение верха и низа, здесь и там. Продви­жение вперед превращается в дейст­вие животного. Как Сизиф, должно быть, приходил в отчаяние  не от­того, что надо было все повторять сначала, а оттого, что никогда не достигал ни верха, ни низа, — так и альпинист-высотник рискует сло­маться,  не  имея  возможности вы­скочить  из этого повторения.  До­стижение очередной вершины лишь на мгновение выводит его из колеи страдания и одновременно дает ему силы начать   сначала   трагическое движение по кругу.

Вмерзшие в лед камни оттаяли на солнце. Ожили ледниковые реки. Стало тепло. Мы поднимаемся по крутой живой осыпи на ровное место в верхней части ледника Восточной Ронгбук. Там на камнях наш лагерь. Это — лучшее место, которое мож­но себе представить на высоте 6500 метров. От камнепада со скло­на оно отделено неглубокой муль­дой ледника. При хорошей погоде здесь много солнца. Первые утрен­ние лучи полностью освещают па­латку, к востоку от нас лежит огром­ный фирновый цирк, а за ним отно­сительно низкие горы. Вечером, правда, мы рано оказываемся в тени. Утром за один час оттаивает ручей около палатки, и уже до самого ве­чера у нас есть вода.

Мы снова укрепляем палатку, и я все время поглядываю на Рапью Ла — плоское восточное седло Эве­реста, лежащее над фирновым пла­то у начала северо-восточного греб­ня Эвереста. Пока Рапью Ла не укро­ет туман, погода не изменится.

Весной, в конце апреля и в мае, штормы наверху так сильны, что альпинисты подчас не могут вылезти из палатки по нескольку дней. Те­перь же, в августе, ветер — мое спасение. И прежде всего запад­ный ветер. Было бы идеально, если бы он стал еще сильнее. При за­падном ветре на Эвересте самые благоприятные и безопасные усло­вия для восхождения: твердый фирн, гребень свободен от снега, менее вероятны лавины.

Даже в хорошую погоду в горах прямо на глазах происходят впечат­ляющие перемены. Кажется, что все вокруг оживает. Острия ледо­вых башен, похожие на огромные крокодильи зубы, начинают отламы­ваться, а кое-где обрушиваются и це­лые башни. Камни с грохотом скаты­ваются по морене, небольшие лави­ны то и дело шумно сползают с северо-восточного склона Эвереста. На каждую лавину, оставляющую за собой грязный темный след, я смотрю с удовлетворением: на этот раз везет. Боже мой, как важно для меня состояние снега! Ланд­шафт плывет в прозрачном голубом воздухе: голубизна снега на Эве­ресте, глубокая синева неба объем­но подчеркнуты, как на диапозити­вах. Из глубины пространства на­плывают плотные белые облака. Время от времени они сгущаются в туман, который моментально за­полняет все вокруг нас и распол­зается, непроницаемый, серый. Но уже через полчаса туман рассеива­ется, и обновленный мир снова блис­тает в прозрачном воздухе летнего дня.

Наблюдая за этими изменения­ми, я в какой-то степени начинаю постигать оптимистическую точ­ку зрения буддистов на проблему смерти. Невольно вспоминаю Мэллори и его загадочную гибель на Эве­ресте. Я вдруг понимаю, что он умер там для того, чтобы остаться жить.

В моем познании действитель­ности ничто не играет такой боль­шой роли, как картины природы. Природа — мой вдохновитель и мой учитель. Но только здесь, в этом по­ходе, мне впервые удалось просле­дить как бы со стороны за перехода­ми от внешних впечатлений к их ос­мыслению. На короткие мгновения я освобождаюсь от собственной оболочки и оказываюсь в состоянии ступить за пределы себя.

Считается, что при долгом не­прерывном пребывании на высоте 6000 метров и выше организм человека необратимо разрушает­ся. Я знаю эту истину и поэтому стараюсь не задерживаться. Завтра, 17 августа, я выйду отсюда, потащу свой рюкзак под Северную седлови­ну. Весит он не так много, кило­граммов восемнадцать, но в нем есть все необходимое для одиночного восхождения: продукты, горючее на неделю, бивачная палатка, спаль­ный мешок, матрац и фотоаппарат. Я оставлю этот рюкзак на 500 мет­ров выше и таким образом смогу сэкономить силы и время для реша­ющего штурма. Не знаю, найду ли я сейчас вещи, которые я спрятал под стеной еще в июле. На всякий случай снова беру все необходимое.

Подъем на Северную седловину представляет опаснейший этап моего одиночного восхождения. Стена Чанг Ла, с перепадом высот почти 500 метров, подобно ледопаду Кхумбу на южной стороне Эвереста, ра­зорвана трещинами и опасна обва­лами сераков. Но самое главное — лавинная опасность. В 1922 году с этой стены лавиной была сброшена вся команда. Семь шерпов погибли. Мэллори и его товарищи спаслись чудом. А мне, одиночке, нужно ду­мать не только о лавинной опасно­сти, но и о том, чтобы без веревки благополучно перейти через тре­щины.

Чтобы надежно пройти между ледовыми башнями и разрывами льда, нужен многолетний опыт, став­ший инстинктом. У меня нет рации, я совершенно осознанно хочу идти без всякого контакта с «землей». Не говоря уже о том, что Нена не смогла бы мне помочь, я сам не хо­чу, чтобы кто-то другой рисковал своей жизнью из-за меня, добро­вольно подвергающего опасно­сти собственную жизнь. Только в том случае, если нет никакого моста между «верхом» и «низом», ника­кой подстраховки, восхождение можно считать по-настоящему оди­ночным.

Как быстро я на этот раз иду. В высотных ботинках я поистине изящно преодолеваю 400 метров высоты. Сейчас стена Эвереста ле­вее меня: я нахожусь в тупом углу, образованном склоном Чанг Ла и стеной Эвереста. Фирн настолько тверд, что рифления подошв остав­ляют на поверхности снега лишь тонкий узор. Способ движения от­личается от обычного альпинистско­го: это не лазание, когда использу­ешь руки и ноги, это и не ходьба на двух ногах. Это ходьба на четырех, когда лыжные палки играют роль второй пары ног.

За предшествующие недели выпало громадное количество сне­га, но сейчас он осел и уплотнился. Повернув налево, выхожу на более крутой склон. Здесь начинаю делать остановки через каждые 50 шагов. Сдвигаю мои регулируемые лыжные палки, делаю их немного короче. Как точно запрограммировано мое тело! Все время одно и то же число шагов до остановки. По мере подъ­ема их число не уменьшается — признак того, что я адаптировался к высоте наилучшим образом. К концу остановки недостаток кислорода в крови восполняется, свежих сил хватает снова на 50 шагов. Постепенно приходит чувство упру­гости в теле, уверенности, радост­ного задора. Во время остановок приятная усталость в голове, шум­ные вдохи и выдохи.

Еще не жарко. Хотя солнце на востоке стоит выше полосы обла­ков и его лучи почти перпенди­кулярно падают на 45-градусный снежный склон, в воздухе еще све­жо. Если так будет и завтра, начну восхождение.

Чуть ниже Северного седла, при­мерно в 80 метрах от кромки греб­ня, в небольшой ледовой нише остав­ляю свой рюкзак. Закрепляю его на ледобуре. Оборачиваюсь кругом, запоминаю место. Мне нужно су­меть найти его ранним утром, воз­можно, еще в темноте.

Теперь быстрее спускаться. Нуж­но отдохнуть, выспаться, напиться как следует, нужно также мораль­но подготовиться к решающим дням.

Нена все время наблюдает за мной в телеобъектив своей фото­камеры.

«17 августа 1980 г. Я потрясена, как быстро поднимается Райнхольд в своих альпинистских ботинках в направлении Северного седла. Когда он в 8.15 надел рюкзак и от­правился, чтобы проверить состоя­ние снега и занести рюкзак на­верх, я еще не осознала, что это не просто разведка. Душой он уже це­ликом на пути к вершине. Я думала, что он немного пройдет вверх и вернется. Я повернулась на другой бок и попыталась снова заснуть. Но час спустя, когда я высунулась из палат­ки и увидела, что он уже отмахал полпути к седлу и продолжает идти вверх, до меня дошло. Я наблюдала за ним, и у меня мороз побежал по коже. Как там опасно и как трудно находить проходы среди хаоса зия­ющих трещин!».

Через полчаса я снова в палатке с Неной. Мыслями и чувствами я уже там, на восхождении. Здесь, в палатке, мое тело, которое я готовлю к нескольким дням чудовищной фи­зической нагрузки: пью, ем и сплю. В палатке приятное тепло. И вход и окошко открыты. Теперь я уже полностью владею собой. Боязни больше нет. Наиболее опасный учас­ток восхождения, подъем на Север­ное седло я уже прошел один раз, поэтому не поверну обратно, разве только застряну в снегу или заблу­жусь в тумане. Погода прекрасная, тумана не будет. Самообладание стоит мне много энергии. Я чув­ствую, как все во мне готово к стар­ту. Даже ночью с трудом заставляю себя лежать спокойно. Только дваж­ды выглядываю наружу: ясно, но воздух слишком теплый. Эверест в ночной синеве кажется волшебной горой. Без размышлений, без вся­ких «почему» я готовлю себя к ве­ликому броску.

Рюкзак, спрятанный под Северным седлом

Пора вставать. Еще толком не проснувшись, беру чулки, ботинки, брюки, верхнюю одежду. Каждое движение делаю быстро и уверенно, как будто оно заучено сотней повторений. Никаких шарений руками в поисках того или другого пред­мета. Перед палаткой распрямляюсь, вдыхаю ночной воздух. И начинаю пройденный вчера путь. Быстро на­бираю высоту. Нена остается далеко внизу. Дохожу до ледовой пеще­ры и беру рюкзак.

«18 августа 1980 г. И вот он ушел! Один нежный поцелуй на про­щание, и все. Таков уж он есть. По­целуй Райнхольда полон для меня великого смысла. Я кричу ему вдо­гонку: «Я буду думать о тебе!» Он или не слышит, или не хочет слы­шать. Его голос звучит отсутствую­ще, когда он переспрашивает: «Что?» Он был немного встревожен, так как ночь была теплее, чем обычно, и он боялся, что снег может раскиснуть. То, что я кричу, для него уже не­важно. Чтобы не задерживать его больше, я говорю просто: «Пока!» И слышу в ответ: «Пока!» И боль­ше ничего. Какие приключения ожи­дают его? Какие перемены произой­дут в нем, во мне?»

 

1300 метров

Вдруг снег обрушивается подо мной, мой налобный фонарик гаснет. В от­чаянии пытаюсь зацепиться. На­прасно. Проходят первые ужасные секунды. Совершенно темно, но мне кажется, что я все вижу: сна­чала кристаллы снега, потом сине-зеленый лед. «У меня нет на ногах кошек», — проносится в мозгу. Я по­нимаю, что происходит, и тем не ме­нее остаюсь совершенно спокоен. Я падаю в пропасть, нахожусь в процессе падения, как в замедленном кино, ударяюсь то грудью, то спи­ной о стенки ледовой трещины, рас­ширяющейся книзу. Чувство време­ни утрачено, а заодно и чувство глу­бины падения. Сколько это про­должается: секунды, минуты? Я со­вершенно невесомый, поток тепла пронизывает мое тело. Вдруг ощу­щаю опору под ногами. И одновре­менно понимаю, что я попался. По­жалуй, я останусь в этой трещине навсегда. Холодный пот выступает у меня на лбу. Вот когда я испугал­ся. Первая мысль: «Если бы у меня была рация, я мог бы вызвать Нену». Может быть, она услышала бы меня. Но смогла бы она подняться на эти 500 метров, чтобы спустить мне в трещину веревку? Я ведь со­вершенно сознательно решился на одиночное восхождение без рации, и это не один раз обсуждалось перед выходом.

Ощупываю налобный фонарик, и вдруг становится светло — зажег­ся! Облегченно вздыхаю, но при этом не решаюсь шевельнуться. То, на чем я держусь, тоже не очень проч­ное. Тонкий, просвечивающийся снежный пласт ненадежно висит между двумя стенками трещины. Задираю голову вверх и всего лишь в восьми метрах вижу дыру, в кото­рую я провалился. С черного кусоч­ка неба на меня смотрят несколько далеких-далеких звездочек. Ужас исходит из всех моих пор, пронизы­вает мое тело своим дыханием, та­ким же ледяным, как эти отсвечи­вающие сине-зеленым цветом сте­ны трещины. Так как трещина наискось сужается кверху, у меня нет никаких шансов выбраться из нее. С помощью налобного фонарика я пытаюсь осветить дно трещины: дна не видно. Черные дыры зияют слева и справа. Снежничек, задер­жавший мое падение, — величиной с квадратный метр. Я покрываюсь гусиной кожей и дрожу всем телом. Однако реакции моего тела резко противоречат спокойствию рассуд­ка: мозг не боится нового падения в бесконечную глубину, он хочет только окончания, освобождения от всего этого. Но в то же время есть и надежда: авось все-таки вы­берусь. Я впервые переживаю страх как физический рефлекс, без пси­хического давления. Все мысли со­средоточились на одной проблеме: выбраться наружу. Эверест перестал существовать. Чувствую себя непо­винным в этом пленении. Это иск­реннее чувство невинности необъяс­нимо, но я не упрекаю, не ругаю себя. Что уготовила мне судьба на этот раз, я не знаю. Я даю себе слово повернуть назад, если когда-нибудь увижу белый свет. Ника­ких больше восьмитысячников в одиночку!

Выступивший от страха пот за­мерз в волосах и на бороде. А меж­ду тем страх, сковавший мои чле­ны, тут же исчез, как только я на­чал Действовать, пытаясь достать кошки из рюкзака. Каждое движе­ние грозит дальнейшим падением в бездонную пропасть, кажется, что  снег  медленно  сползает  вниз.

Тут я  обнаруживаю  на  долинной стенке* моей трещины полоч­ку, небольшую кромку шириной в две ступни. Она ведет по косой вверх и полностью забита снегом. Это спа­сение! Осторожно, широко рас­ставив руки, я падаю руками на про­резанную полочкой стенку. Какое-то мгновение мое тело представляет собой дугу между снежной пробкой и слегка нависающей стенкой надо мной. Осторожно переношу правую ногу, ставлю ее на ступеньку в снег, который карнизом намерз на ниж­ней, долинной стенке трещины. Нагружаю ногу. Держит. Теперь ненадежный мостик частично раз­гружен. Каждое мое движение ин­стинктивно изящно, как фигура заученного танца. Пытаюсь умень­шить вес своего тела. Глубокий вы­дох, все тело подчинено новой по­зиции. На мгновение, на одно ре­шающее для жизни мгновение ста­новлюсь невесомым. Отталкиваюсь левой ногой от снежного мостика, руками поддерживаю равновесие, весь вес тела на правой ноге. Теперь можно сделать шаг левой. Облег­ченный вздох. Крайне осторожно перехожу — лицом к стене — на­право. Правая нога ищет новую опо­ру в снегу, левый ботинок с точ­ностью до миллиметра поставлен в снежный след, который несколько секунд перед этим занимал пра­вый. Карниз становится шире, он ведет по косой наверх, на волю. Я спасен!

Через несколько минут я уже на­верху, ниже трещины, но в безопас­ности. Я как будто заново родился на свет. Я стою здесь с рюкзаком на спине, с ледорубом в руках, как будто ничего и не было. Некоторое время стою, размышляю: в чем была моя ошибка, приведшая к этому па­дению? По-видимому, я поставил левую, опорную ногу так, что она на пару сантиметров выдавалась над нижним краем трещины и соскольз­нула, когда я заносил правую на противоположный край. Сидя в тре­щине, я решил, что вернусь, прекра­щу восхождение, если благополуч­но выберусь. Теперь, когда я навер­ху, продолжаю подъем не задумы­ваясь, ничего не проводя через со­знание, как робот, запрограммиро­ванный на восхождение.

Первые лучи солнца осветили Се­верное седло. Смотрю на часы: око­ло семи. Сколько же я пробыл в трещине? Не знаю. Это событие уже улетучилось из моего сознания. Свою клятву спуститься я не вос­принимаю всерьез, не думаю, как мне удалось себя обмануть. Я ре­шительно иду вдоль нижнего края трещины, полностью сосредоточив­шись на вершине. Это смертельно опасное падение не имеет для меня ничего общего с Эверестом. Оно лишь увеличило мою бдительность до размеров, далеко превосходящих разумную норму.

Я знаю, это было единственное место, где можно перейти трещину, которая наискось прорезает всю 500-метровую ледовую стену под Северным седлом. Снежный мост, который сегодня чуть не стал для меня роковым, я нашел во время разведки в июле. Тогда он меня вы­держал. Теперь он тоже не должен обвалиться, если не нагружать его середину.

У меня нет с собой ни алюминие­вой лестницы, ни веревки, с помощью которых большие экспедиции пре­одолевают подобные препятствия. Все, что у меня есть — это лыжные палки и титановый   ледоруб. Со странным чувством возвращаюсь к моей дыре. Свечу вниз. Тьма не­проглядная. Противоположный край трещины смотрит на меня  крутой снежной стенкой. Не раздумывая наклоняюсь вперед и забиваю лыж­ные палки ручками в склон по са­мые кольца. Итак, выше меня теперь есть две надежные точки опоры, ис­кусственные  зацепки. Теперь нуж­но сделать разножку над дырой, пе­решагнуть на противоположный, бо­лее высокий край трещины и удер­жаться там с помощью ледоруба и лыжных палок.  Я так увлечен пе­реходом трещины, что не думаю о спуске и не берегу ступени, как буд­то у меня есть другой путь. Силь­но отталкиваюсь, прыгаю на другую сторону,  быстро делаю несколько шагов от трещины и снова чувствую себя в безопасности. Все движения делаю быстро, но без суеты.

Светает. Далеко на востоке вы­сится громадный массив Канченд­жанги. Больше отсюда ничего не видно. Над серо-голубым морем ту­мана расстилается небо, окрашен­ное во все цвета от голубого до крас­ного.

Погода прекрасная, воздух ко­люче-морозный. Как хорошо, что я отказался от попытки восхождения в июле. Снег тогда был глубокий и рыхлый, размокший от муссонных дождей, в любой момент можно бы­ло ждать лавины. Теперь тоже не совсем безопасно — я не раз терял направление, идя к седловине, но сегодня, 18 августа, снег хорошо схвачен морозом, следы от ботинок на нем едва видны. В верхней части крутовато, но снег плотный. А вы­ше под ногами уже не фирн, а по­верхностная корка, которая то и дело проламывается под ударами ботинок, и ноги погружаются в снег по щиколотки.

Вид с северного гребня на Северную вершину

На перевальной точке меня встречает сильный западный ветер, дующий прямо в лицо. Дыхание перехватывает, снег залепляет гла­за. Некоторое время стою на месте. Осматриваюсь, дышу энергично и часто. После этого равномерное ды­хание восстанавливается. Ветер не проникает сквозь мою плотную одежду, но при каждом порыве ме­ня сбивает с ног, швыряет и треп­лет. Я инстинктивно сгибаюсь, креп­ко держась за палки.

Иду точно путем англичан по се­верному гребню. Первые 500 метров он выглядит как крутой горнолыж­ный склон. Он слегка всхолмлен, крутизна примерно 30°. Его беско­нечные фирновые массы обрывают­ся на востоке карнизами. Утреннее солнце окрасило нависающие кар­низы в алый цвет. В тени снег си­ний, тени колеблются в мягком све­те восходящего солнца. На широком пространстве гребня как бриллиан­ты сияют кристаллы снега. Солнце охватило самую макушку пика Пумори, широко раскинувшуюся вер­шину Чо Ойю. Рядом со мной Се­верная вершина Эвереста, она — как гигантский клин между днем и ночью. Вершина Эвереста также окрашена в алый цвет утра. Она так четко контрастирует с темно-синим небом, что я отчетливо вижу каж­дый скальный выступ на северо-­восточном гребне. Там, под самой вершиной, в 1924 году в по­следний раз видели Джорджа Мэллори и Эндрю Ирвина.

От меня до первой ступени сей­час примерно два километра по пря­мой. С такого расстояния невозмож­но разглядеть человека. Оделл, ко­торый находился намного выше ме­ня, говорил, что видел обоих в те­чение пяти минут и не сквозь заве­су тумана, а четко, в тот момент, когда туман разорвался и было хо­рошо видно. Он видел их на первой ступени, и можно не сомневаться, что это были люди. Я исключаю воз­можность оптического обмана, хотя я и сам, когда долго смотрю на пер­вую ступень, склонен поддаться ил­люзии и видеть черные движущиеся точки. Мэллори не взошел на вто­рую ступень. Он попытался это сделать, но отступил — это так же очевидно, как то, что я сейчас на­хожусь здесь. Зачем ворошить со­бытия пятидесятилетней давности? Наверное, я сошел с ума, раз для меня там, наверху, и сейчас все еще разыгрывается трагедия 8 июня 1924 года. Ощущение того, что рядом со мной есть человеческая энергия, охватывает мое тело подобно ветру, подобно теплу солнечных лучей. Ко­гда я двигаюсь, фигуры на склоне исчезают.

Я твердо ставлю каждый раз но­гу, весь отдаюсь этому движению. Опираясь на лыжные палки, ста­раюсь идти как можно более равно­мерно. Пятьдесят шагов — останов­ка, пятьдесят шагов — остановка. Во время отдыха бросаю взгляд вверх, чтобы не потерять общего на­правления. Мне снова и снова ка­жется, что я здесь не один. Так же пристально, как я смотрю вверх, Нена следит за мной.

«Занимаюсь обычными делами, одновременно наблюдаю, как он поднимается все выше и выше. Я за­видую ему во многом. Я предпочла бы смотреть оттуда и сюда, вниз, и на вершину. Еще лучше было бы идти вместе с ним. «Когда-нибудь, может быть», — сказал он мне... Он становится все меньше и меньше, и чем дальше от меня уходит, тем больше я его люблю».

Нена еще не знает, что самое страшное у меня уже позади. Она не заметила моего падения в трещи­ну. Это ведь случилось еще в темно­те. Она следит за моим передвиже­нием и фотографирует весь путь. Весь склон до Северного седла осве­щен солнцем. В свой телеобъектив Нена может видеть цепочку моих следов, похожую на жемчужную нить. Дыра, в которую я провалил­ся, не прерывает ее, жемчужная нить продолжается и на противополож­ной стороне трещины. Теперь я под­нимаюсь без помех и нахожусь сей­час на высоте более 7200 метров. Воздух быстро нагревается. Солнце целиком осветило Чо Ойю на запа­де и Северную вершину Эвереста. Только ее тень — как огромный чер­ный провал в сияющей долине.

Можно не торопиться. За утро я поднялся на 700 метров. А всего на сегодня намечено пройти 1000 метров. Никогда еще в своей жиз­ни я не поднимался на высоту 7000 метров так легко. Мне помогает не только прекрасное состояние снега, но и хорошее настроение. Тем не менее я не могу себе позволить пе­реутомиться. Делаю остановки где придется, прежде чем общая уста­лость болью войдет в ноги. Спешить нельзя. Нужно экономить силы. Во время передышек мысленно прослеживаю путь вдоль северо-восточно­го гребня и далее к вершине: под плечо, потом по пологой части гребня ко второй ступени. Все, что вижу вокруг, кажется мне произве­дением живописи. Иногда сажусь передохнуть на туго набитый рюк­зак спиной к склону, лицом в доли­ну. Фотоаппарат вынимаю редко, больше щелкаю, так сказать, затво­ром своей памяти. Фотографировать самого себя — закреплять камеру на ледорубе, втыкать его рукояткой в снег, взводить самоспуск, отходить на десяток шагов, ждать щелчка, по­том все убирать — эта работа всегда кажется мне смешной и ненужной. Однажды в видоискателе зеркаль­ной камеры я обнаружил собствен­ную тень. Я невольно рассмеялся, как смеются, когда в клоуне узнают своего приятеля.

Я уже полностью вошел в ритм, восхождение стало для меня успо­коением, музыкой, наполняющей все мое тело. Опираясь на обе пал­ки, я могу отдыхать и стоя. При ходьбе, особенно на неровном релье­фе, они помогают мне поддержи­вать равновесие.

Со снаряжением, убогим по со­временным понятиям (я не полез бы с таким даже на Маттерхорн по обычному пути), Мэллори, Нортон и Сомервелл 60 лет назад впервые в истории альпинизма пересекли на этом гребне границу 8000 метров. Джордж Лей Мэллори уже тогда считал, что, выйдя из базового ла­геря у Ронгбукского монастыря, до вершины Эвереста можно дойти за шесть дней — после основательной подготовки и шестинедельной ак­климатизации. Просто фантастика, насколько точно он смог в то да­лекое время предсказать раскладку времени. До базового лагеря я до­бирался через Лхасу и Шигацзе больше семи недель. На восхожде­нии я уже четыре дня, и до верши­ны мне нужно еще два дня, если все будет хорошо и погода не ис­портится.

На высоте 7220 метров снова сажусь отдохнуть. Спешка на такой высоте сразу приводит к утомлению, а кроме того, я уже прошел то, что наметил. Поднимусь еще немного, пока есть силы. Далеко внизу видна ровная поверхность ледника Ронгбук. На западе (снова хорошая ви­димость) у горизонта лежит Непал, ближайшая ко мне его примета — зазубрина западного плеча Эвереста. Вдали тают гигантские горные це­пи. Яркое послеобеденное солнце озаряет горы и долины. Самое силь­ное впечатление производит круто обрывающийся к леднику Ронгбук скальный бастион Чангцзе (так на­зывается Северная вершина Эверес­та по-тибетски). Великолепная пи­рамида Пумори кажется зловещей и фантастической. Именно так и имен­но здесь воплощается божествен­ное начало. Направо тибетское пла­то, уходящее в необозримую даль. Редкие облака, легкие как паутина, стоят неподвижно. У меня здесь то­же тихо. Только далеко внизу, на Северном седле, носятся снежные вихри. Мне кажется, что этот пере­вал — скопище всех тибетских вет­ров.

Если смотреть вниз, то орогра­фически слева от меня плавно спус­кается защищенный от ветра се­верный склон Эвереста. Направо уходит вниз северо-восточный склон. По обе стороны от меня крутые обрывы. Все выходы скал на север­ном склоне сейчас покрыты снегом, рельеф сгладился и выглядит более ровным, чем на самом деле. Горы кажутся миролюбивыми.

Теперь останавливаюсь чаще, но дыхание каждый раз быстро вос­станавливается, и я чувствую себя отдохнувшим. С каждым метром вверх эта смена движения и остано­вок, утомления и восстановления сил происходит все чаще, удержать ритм труднее. У самой вершины, насколько я знаю по своему опыту, только усилием воли можно заста­вить себя переставлять ноги, вы­рвать тело из состояния летаргии. Я двигаюсь как черепаха. Тридцать шагов — отдых несколько минут, а через два часа большая остановка. Здесь, где воздух содержит всего треть нормы кислорода, я двигаюсь как шерпа: иду и отдыхаю, отдыхаю и иду. Я знаю, что скоро сяду и мне будет относительно хорошо, и я ле­лею в себе это чувство минута за ми­нутой. Мне нужно избегать сильно­го раздражения дыхательных пу­тей. Бронхи, горло — мое наиболее слабое место. Я уже ощущаю хри­поту.

Вид на северо-запад

Вид на перевал Лхо Ла и далее на запад

 

Я вдвойне рад, что сегодня дует всего лишь слабый ветерок. Каждый крутой взлет берет теперь больше сил, чем я рассчитывал. Изучая склон снизу, я планировал до этого места пять остановок. А по­лучилось их восемь или девять, и конца еще не видно. Вон там, где склон выполаживается, станет не­много легче. Сяду только тогда, ко­гда залезу, наконец, на вот эту плос­кую балду. Вокруг меня пляшут в воздухе крохотные кристаллики снега. Блеск и сияние оживляют все вокруг. Свист и звон появляются и исчезают. Еще 80 шагов?

Поднимаясь, смотрю только на свои ноги. Больше ничего не сущест­вует. Воздух пахнет пустотой. Это не отсутствие запаха, а именно за­пах пустоты и жесткости. Болит горло. На остановках повисаю на лыжных палках. Легкие раздувают­ся. На какое-то время забываю обо всем. Дыхание требует столько уси­лий, что нет сил думать. Шум в голове заглушает все внешние звуки. Медленно, с пульсом, бьющимся в гор­ле, ко мне возвращается воля.

Дальше. Снова тридцать шагов. Как дразнит меня этот гребень! Или виноваты мои глаза? Все ка­жется таким близким. А еще так далеко идти. Еще одна передышка стоя, и вот я наверху. Поворачи­ваюсь кругом и падаю на снег.

Северная вершина

 

Сверху я снова и снова любуюсь раскинувшейся внизу страной, ухо­дящей в бесконечную даль. В при­глушенности ее красок есть что-то нереальное. Они подчеркивают впе­чатление далекости, недостижимо­сти Тибета: этот Тибет лишь снил­ся мне во сне, я не мог там бывать. А вот здесь я уже был раньше, здесь мне все знакомо. Пристально вгля­дываюсь в перемычку надо мной, мне кажется, что там селение. Тингри? Я вижу глиняные домики, обмазанные белой известкой, с черны­ми дырами окон. Рядом с тибетски­ми молитвенными флажками разве­ваются красные полотнища. У лю­дей застывшие лица. Жители Ти­бета больше не смеются так весело, как люди в горах Непала. Я вижу все так ясно, как будто это не воспоми­нание, а реальная действительность. Альтиметр показывает 7360 метров. Всего 9 часов. До Северного седла я дошел за два часа. Благодаря принятой тактике я сэкономил одну ночевку. Теперь иду медлен­но, нарочито медленно.

Местами ноги уходят в снег по лодыжки, продвигаться по снежным заметам стоит больших усилий. Стараюсь обходить участки с про­ламывающейся коркой. Если удает­ся — это для меня победа. Я не могу позволить себе выложиться. Мои мысли и чувства все более концентрируются на том, чтобы сэкономить силы. Завтра и после­завтра будет гораздо труднее. Регулируемые лыжные палки оказы­вают здесь в самом деле большую помощь. Благодаря им вес тела распределен между руками и нога­ми. Равновесие поддерживается с помощью верхней части тела.

Северный склон Эвереста спра­ва от меня представляет собой ог­ромное белое пространство. Только кое-где темными пятнами выде­ляются на этой вертикальной ле­дяной пустыне отдельные скаль­ные острова. Отчетливо видны следы лавин. Сначала я пойду по широкому северному гребню. Это и наиболее безопасный путь, и идти здесь легче: ветер в основном сдул свежевыпавший снег.

И никаких признаков того, что здесь раньше проходили люди. Все погребено под толстым снеж­ным покрывалом. Только один раз где-то на высоте 7500 метров за­мечаю в снегу красную веревку. Подхожу, дотрагиваюсь до нее. Она завязана на скальном высту­пе и выглядит как новая. Скорее всего, ее оставили японцы. Как и положено при экспедиционной так­тике, японцы поставили здесь в мае высотные лагеря. На крутых участ­ках они закрепляли перильную ве­ревку, по которой спускались в базовый лагерь, когда погода портилась, а потом поднимались по ней вверх для дальнейшей обработ­ки маршрута. При поддержке вы­сотных носильщиков-китайцев они шаг за шагом продвигались к вер­шине.

Точно такую же тактику приме­няли и мы, когда в 1978 году шли на Эверест с юга. Нас было одиннадцать альпинистов и более двадцати шер­пов-носильщиков. Участники экспе­диции менялись при сооружении ла­герей. Только последние 900 метров до вершины Петер Хабелер и я шли без поддержки шерпов.

На этот раз со мной нет никого, кто помогал бы нести груз и устраи­вать бивак. Со мной нет товарища, с которым мы по очереди прокла­дывали бы путь в глубоком снегу; нет ни одного шерпы, который тащил бы мое снаряжение. Никого. На­сколько все же легче идти вдвоем. Уже одно то, что кто-то есть рядом с тобой, морально поддерживает в горах. Идти одному несравненно труднее и опаснее, а главное — это психическая нагрузка, которая уве­личивается в несколько раз. Все, что мне предстоит сделать, в том чис­ле и спуск, сидит во мне как зано­за, а во время остановок собствен­ная фантазия раздувает страхи до галлюцинаций.

Как улитка, таскающая на себе свой дом, несу свой и я. Сегодня я поставлю его, переночую, потом сниму и снова понесу с собой, что­бы поставить на следующую ночь. Как у кочевников, у меня есть все. Запаса еды и топлива хватит на неделю. Разумеется, никаких допол­нительных резервов нет. Через семь дней и ни на день позже я должен вернуться назад. Брать вторую палатку было бы слишком тяжело. Нечего и говорить о кисло­родном аппарате, который увеличил бы груз вдвое. Восемнадцать кило­граммов на этой высоте — так мно­го, что отрезки между остановками сокращаются до 20—30 шагов. Часто, слишком часто я сажусь на снег, перевожу дух. И каждый раз огромным напряжением воли заставляю себя встать и идти даль­ше. «Ну пройди еще немного, ну постарайся», — говорю я себе вслух, чтобы усилить эффект. — То, что ты сумеешь пройти сегодня, не нужно будет идти завтра». Очень помогает то, что я заранее опреде­лил для себя дневную норму пути.

Отсутствие спутника я сейчас не воспринимаю как одиночество, изо­ляцию. Лишь иногда мне становится нехорошо при мысли о том бес­конечно большом напряжении сил, которое мне еще предстоит. Если бы со мной был друг, партнер, мы могли бы с ним меняться, прокла­дывая путь.

Верхняя часть северного гребня и вершина Эвереста

 

Физически я несу всю нагрузку один. Психически же я время от времени чувствую рядом с собой помощника. Вон снова кто-то идет за мной! Может быть, это часть моего собственного «я»? Или человеческая энергия другого «я» заменяет мне партнера? Так кто-то сопровождает меня до высоты 7800 метров.

Утаптываю место для палатки, но оно мне не нравится. Лучше по­ставить ее возле скалы и застра­ховать на скальных крючьях. Ве­тер усиливается. В нескольких метрах выше вижу идеальное место. Опять колеблюсь, опять вроде не совсем то. Может быть, на несколь­ко метров ниже. Наконец, вот здесь совсем хорошо. Сначала нет сил ни распаковывать рюкзак, ни ста­вить палатку. Я стою и смотрю в сторону нашего верхнего базо­вого лагеря. Там, должно быть, тепло.

Три часа. Пора готовить еду. Внизу замечаю крохотную крас­ную точку. Это Нена положила на крышу палатки спальный мешок, чтобы внутри было не так жарко. Или это сигнал для меня? Надеюсь, что она меня видит. Я не испытываю никакой тоски, просто знаю, что она внизу и ждет.

Подготовка первого бивака

 

Внизу досаждает не столько холод, сколько жара, хотя мороз на высоте нашего верхнего базово­го лагеря достигает по ночам 10° и более. Здесь сейчас, наверное, около 20° мороза.

Сухой воздух иссушает дыха­тельные пути. Вспоминаю, что у меня есть с собой маленький флакончик с маслом одного целебно­го японского растения. Беру две кап­ли масла на язык. На некоторое время становится легче. Кроме аспи­рина это единственное лекарство, которое я принимаю в горах. Бедный кислородом воздух действует на гор­тань как терка. Каждый вдох сопро­вождается болью в горле и чувством липкости во рту.

Я не спешу ставить палатку. Я очень устал и рад тому, что нако­нец-то принял решение остановиться на ночлег. Уже само сознание того, что больше никуда не нужно идти, восстанавливает силы. Разве меня гонит вперед что-то извне, а не я сам, говорил я себе. Я опять владею собой, возвращается четкость мыш­ления. Снова приобретаю способ­ность воспринимать мир, а не прос­то бессмысленно смотреть вокруг. Наслаждаюсь великолепным видом на ледник, на снега. Далеко внизу темная масса Северной вершины, своей формой напоминающая че­ловеческую голову. За ней расплы­ваются мягкие волнистые линии горных цепей, а дальше — тибетское плоскогорье, люди.

Я долго ищу на западе среди моря вершин покрытую льдом пира­миду Пумори, вершину более 7000 метров. Она отсюда смотрится не­большим белым бугром на краю Ронгбукского ледника.

Начинаю распаковывать вещи. Сначала на снег кладу рюкзак так, чтобы он не мешал и не упал вниз. После каждого самого незна­чительного движения делаю пере­дышку, выпрямляюсь и смотрю на­верх. Еще один небольшой взлет, потом огромная мульда и дальше выход на кант гребня. Теперь я со­вершенно уверен в том, что раньше было лишь предположением: я дойду до вершины за следующие два дня! Мне кажется, что уже не будет ни­каких серьезных препятствий. Вто­рая ступень — единственный участок, который мог бы внушать опа­сения, но там давно уже набиты крючья и навешены веревки. Как хорошо, что я это знаю.

По-моему, впереди под снегом породы желтого цвета. Форма скаль­ных островов свидетельствует о том, что геологически здесь прои­зошел горизонтальный сдвиг пластов.

По моей раскладке в первый день надо было подняться вверх на 1200 метров. Я поднялся самое малое на 1300. На Нангапарбате в 1978 году в первый день удалось пройти 1600 метров, но там это был перепад 4800—6400, а это дья­вольская разница — работать на высоте 6000 или 7000 метров над уровнем моря. Здесь, почти на 8000 метров, каждое движение мучительно.

Моя крохотная палатка, выдер­живающая штормовые ветры со скоростью до 100 км/час, не весит и двух килограммов и требует для установки совсем немного места. Она как раз такого размера, что я могу поместиться в ней с согну­тыми коленями. Но уходит уйма времени, чтобы подготовить для нее место. Лопаты у меня нет. Ботинка­ми ровняю снег, плотно утаптываю его. Палатка не должна стоять нак­лонно. Долго борюсь с ветром, пы­таясь натянуть полусферу палатки на металлические рейки. Наконец мне это удается, чувствую удовлет­ворение. Растяжки креплю с по­мощью лыжных палок, ледоруба и единственного имеющегося у меня скального крюка. Потом кладу на пол пенопластовый матрац в палец толщиной, вталкиваю неразобран­ный рюкзак и залезаю сам. Некото­рое время просто лежу. Ветер на­летает равномерными порывами, швыряет ледяную крошку на стенки палатки. Ветер северо-западный, и это хорошо.

Надо готовить пищу. Надо. Сно­ва приказ, который мобилизует все во мне и вокруг меня. Однако никак не могу собраться с силами: суета с устройством бивака уто­мила меня. В последний раз вы­лезаю из палатки, набираю снега в маленькую алюминиевую каст­рюльку и смотрю вниз, в долину. Я как бы оттягиваю время, чтобы не заниматься стряпней. Все простран­ство к югу от Эвереста забито об­лаками. Сильно похолодало. Ветер усиливается. Если бы Уилсон дошел до этого места, вдруг пришло мне в голову, он дошел бы и до вершины. Решительный и талантливый Уилсон должен был переносить одиночест­во мужественнее, чем я.

Дальнейший путь вверх кажет­ся действительно легким, и Уилсон вполне мог его пройти, по крайней мере до северо-восточного греб­ня. Не оттого ли я так хорошо по­нимаю этого безумца, что сам одер­жимый? Или в его упорстве я вижу поддержку своему романтическому стремлению что-то доказать? Не могу сформулировать точно, что это такое, меньше всего это можно объяснить логически. Когда я пы­таюсь разобраться в своих чувствах, я кажусь себе безумцем, который для самовыражения играет на самом сокровенном. Ни на какой другой горе не отрешаешься так от всего на свете, как на Эвересте. С этой мыслью я залезаю внутрь па­латки. Пространство вокруг меня стягивается до одного кубометра, и я быстро забываю, где нахожусь. Засунув ноги в спальный мешок, разжигаю горелку, ставлю топить снег. Пока что ем сыр, скатанный в маленькие шарики, грызу южно­тирольский крестьянский хлеб. За этим занятием засыпаю. Когда про­сыпаюсь, первая порция воды уже теплая. Ем безвкусный суп. Снег растапливается бесконечно долго.

Бивак на высоте 7800 м

Я окружен таким спокойствием и в то же время так возбужден, что мне хочется кого-нибудь обнять. Хотя я с самого утра ничего не ел, голода не чувствую. Пить тоже не хочется, хотя потребность организма в жидкости здесь огромна. Я должен заставить себя выпить по меньшей мере четыре литра. Это для меня сейчас так же важно, как знание маршрута и данные о по­годе.

Мысли снова возвращаются к Морису Уилсону, который, не будучи альпинистом, отважился на одиночное восхождение на Эверест. Он ничего не понимал в высоте. Он снова и снова возоб­новлял попытки, несмотря на ужас­ные снежные бури и срывы. У меня же все есть, предстоящие альпинист­ские трудности вполне мне по си­лам, и тем не менее я с трудом верю в успех. Я все время уговариваю себя продолжать подъем, не возвра­щаться. Уилсон шел вперед как одержимый, шел, пока ноги несли его. Его влекла вперед вера в про­видение. А мне нужно так много энергии, чтобы преодолеть страх и инертность. При этом я пресле­дую цель, для многих альпинистов просто непонятную. Когда, наконец, я смогу жить, не ставя себе целей? Мое честолюбие и мой фанатизм мне самому мешают жить. «Fai la cucina»,— сказал кто-то рядом со мной. «Позаботься о пище». Я сно­ва думаю о стряпне и разговариваю сам с собой. Ощущение, возникшее несколько часов назад, что у меня есть невидимый спутник, усиливает­ся. Я даже спрашиваю себя, как же мы разместимся в этой крошечной палатке. Кусок сухого мяса я раз­деляю на две равные части. Обора­чиваюсь. Убеждаюсь, что я один. Говорю сейчас по-итальянски, хотя мой родной язык немецкий, а с моей подругой Неной, американкой, я вот уже три месяца говорю только по-английски.

Я знаю простой способ,  как с помощью солнечного тепла на­топить снега. Лучше всего это де­лается по принципу теплицы. Спе­циально для этой цели я взял с со­бой пластиковый мешок черного цвета. Наполняешь его снегом и под­вешиваешь на шнурке в прозрачном пластиковом мешке. Но сейчас слишком ветрено, и во второй поло­вине дня солнце уже затянуло пе­леной. Так что я топлю воду в палат­ке на газовой горелке. Лежу в по­лусогнутом состоянии, меняя время от времени положение тела. Матрац тверд как камень. Ветер стал таким сильным,  что  всякий раз, когда я приоткрываю вход, чтобы зачерп­нуть снега крышкой от  кастрюль­ки, пламя горелки гаснет. Ночь бу­дет неважная,  думаю я.  Но ветер в то же время признак хорошей погоды. Это меня утешает.

Чтобы получить один литр воды, нужна целая гора снега. Еще раз делаю суп из томатов, потом две кастрюльки соленого чая, готовить который я научился у кочевников: горсть заварки и две щепотки соли на литр воды. Здесь нужно много пить, если не хочешь, чтобы орга­низм обезводился. Ведь вследствие обезвоживания сгущается кровь. Зная это, продолжаю топить снег и пью, пью.

Стряпня длится несколько ча­сов. Я лежу, придерживаю кастрюльку, сую в рот то кусочек сухого мяса, то кусочек сыра  пармезана. Нет ни малейшего желания покидать палатку. Буря усиливается. Стойка палатки скрипит. Ветер — это хо­рошо. Он снесет снег с гребня и сго­нит муссонные облака, собравшиеся к вечеру. Вот только заснуть не дает. Ужасные порывы рвут палатку. Или это мне уже чудится? Дно палатки и спальный мешок поднимаются в воздух. Еще чуть посильней — и я буду сброшен в пропасть вместе с моим жилищем. Надо укрепить па­латку.    Снежная пыль проникает сквозь щели. Кухарить уже невоз­можно. Я укладываюсь, прячу руки в спальный мешок и жду. Можно бы­ло бы и заснуть, но при каждом силь­ном порыве ветра я непроизвольно открываю глаза. Я еще на месте? Такое напряженное ожидание тоже отнимает    силы. Стенки палатки полощутся, буря завывает, ревет, давит.    Взметающийся снег бьет по тенту.

Выглядываю наружу — в лицо мне ударяет шквал ледяной крош­ки. Воспринимаю это спокойно. Все вокруг погасло. Черные скаль­ные острова передо мной как приз­раки. Эта буря в самом деле гро­зит сбросить меня отсюда вместе с палаткой. Тонкий слой льда покрыл изнутри стенки палатки, пальцы прилипают к металлу — я снова зяб­ну. Остатки тепла мне все-таки уда­ется сохранить. Когда ветер ути­хает, снова засовываю обе руки глубоко внутрь мешка, застегиваю его изнутри, оставляю снаружи только лицо.

Ночь проходит сносно. Буря сти­хает. Когда я не сплю, бесконечной чередой тянутся мысли. Они пред­ставляются мне чем-то веществен­ным, какой-то силой, направленной в одну точку, не находящей выхода, живущей своей собственной жиз­нью. Они стали элементом моего биополя, не зависящим от меня са­мого. Они не принадлежат мне, не нуждаются в моих понуканиях. Даже во сне. Они приходят и ухо­дят вопреки моей воле. То же самое происходит с этой почти осязаемой силой вокруг меня.

Светит луна, а ночь все равно теплая. Я больше не мерзну. Может быть, это конец муссонной паузы? Что это бьет по палатке, все та же ледовая крошка или уже начался снегопад? Если пойдет сильный снег, я не смогу двинуться ни вверх, ни вниз. Это будет западня. При моей теперешней вялости я не знаю, чего мне больше хочется, хорошей погоды или снегопада. Что мне делать в случае лавинной опас­ности? Как долго смогу я здесь про­тянуть? Все эти вопросы, на которые я не знаю и не могу знать ответа, преследуют меня и во сне. Снова череда мыслей, не имеющих выхо­да. Конечно, там выше, лавинная опасность меньше, но зато этот сыпучий свежий снег. Он как тря­сина, совершенно не держит. А ес­ли я устану, я пропал.

В течение медленно наступаю­щего утра ветер постепенно сти­хает. Это окрыляет меня. Нащу­пываю в спальном мешке газовую горелку,    зажигаю ее. Через час пью тепловатый кофе, жую хлеб. Все эти незначительные движения в тесноте и холоде палатки превра­щаются в физическое страдание. Окоченевшими пальцами вытираю непрерывно стекающие с потолка капли влаги. Распрямиться, встать во весь рост, заправить одежду — это роскошь, которой я здесь не имею. Для этого палатка должна весить по крайней мере в три раза больше, чем моя, сшитая мною специально для Гималаев. Застав­ляю себя еще раз взяться за стряп­ню. Комки сухого снега неприятно хрустят в руке. Проходит целая веч­ность, пока моя кастрюлька ве­личиной с кулак наконец полна воды.

Северо-восточное плечо выше первого бивака

 

Еще с час лежу в мешке, в пол­ном одеянии, пью и дремлю. Не хо­чется смотреть на часы. Открываю глаза и не могу понять, что сейчас: вечер или утро.

Где-то в глубине души просы­пается беспокойство. Оно вдруг ох­ватывает все мое существо, сжимает огромной рукой. Нет, это не страх. Это зовет меня к действию весь опыт моих горовосхождений. Все пере­грузки за тридцать лет альпинизма. Все лавины, в которые я попадал. Вся усталость, накопившаяся за десятки лет, которая проявляется теперь в чувстве полного бессилия.

Ты должен идти! Выигранное время — это сэкономленные силы. Я хорошо знаю, что всякое может случиться. И я знаю, сколь велики будут мучения у самой верши­ны. Понимание всего этого не рас­слабляет меня, а   наоборот, активизирует. Я должен идти и идти, несмотря на то, что каждое движе­ние требует преодоления себя, а преодоление себя превращается в насилие над собой.

Почему я не спускаюсь? Потому что для этого нет никаких видимых поводов. Нельзя же прекратить восхождение просто так, без вся­ких оснований. Ведь я хотел под­няться на вершину и сейчас этого хочу. Что движет мною?

Любопытство: где покоится Мэллори?

Спортивный интерес: один чело­век против горы Эверест.

Честолюбие: я буду первым.

Все эти побуждения сейчас не существуют, они улетучились. То, что гонит меня вперед, спря­тано гораздо глубже того, что мож­но увидеть через увеличительное стекло психоанализа.

День за днем, час за часом, ми­нута за минутой, шаг за шагом я понуждаю себя «к действиям, против которых восстает мое тело. С дру­гой стороны, пребывание здесь можно вынести только в действии. Только дурное предзнаменование или болезнь, хотя бы самая легкая, могли бы стать достаточным оп­равданием для спуска.

Когда солнечные лучи касаются палатки и корка льда на ее внут­ренней поверхности начинает оп­лывать, я складываю вещи. Пред­мет за предметом, только в обрат­ном порядке по сравнению с тем, как я распаковывал их вечером. В небольшом укрытии оставляю се­бе две баночки сардин, одну гильзу газа, половину супов и чая. Рюкзак становится немного легче. Скоро 9 часов. Погода хорошая. Завтра я буду на вершине!

Вылезаю из палатки, и ко мне возвращается обычная уверенность. Я как будто вдохнул космической энергии. Или это влияет на меня вершина, от которой я неотделим?

Воздух разрежен, его нежная голубизна прозрачна. Горы подо мной еще не имеют ни объема, ни цвета. Приказываю себе снять палатку, сложить ее. Но этот приказ идет уже не от головы, а от печенки. При каждом вдохе легкие напол­няются воздухом, а я сам — уве­ренностью. Нет никаких сомнений. Я продолжаю восхождение.

Первые 50 метров иду очень медленно, потом нахожу нужный ритм. Идется хорошо. Немного задерживаюсь на лавинном зава­ле. Держусь чуть правее северо-­восточного гребня. Склон становит­ся круче. Снега здесь больше, чем было ниже.

Внезапно погода ухудшается. Тяжелыми клиньями потянулись через перевалы с юга грязно-белые массы облаков. Дно долины уже заполнили муссонные тучи. Подчи­няясь инстинкту, иду направо. На Эвересте легко ошибиться с пого­дой. Что это: уже муссон или просто резкое ухудшение погоды, прибли­жение бури? Кто попадал в ветры вблизи вершины, тот знает, что ветер может сбросить человека со склона как пушинку. Борьба с разреженным воздухом нерви­рует меня. Остановки   становятся все длиннее. Медлительность. Неу­веренность. Склон некрутой, всего каких-то 40°. Но выше 7900 любой склон дается с трудом. Утренний воздух пока чист. Над долиной Ронгбука все время образуются по­лосы облаков. Они уплывают на восток и скрываются за линией горизонта.

 

Сизиф на Эвересте

Сейчас надо восстановить ритм от­дачи и накопления жизненной энергии. На больших высотах как бы нарушается внутренняя гармония. С помощью движений — ставит­ся правая нога, нагружается, пе­реносится левая нога, нагружает­ся — в теле возникает энергети­ческое поле. Спустя некоторое время открываются затворы, сни­мается напряжение. Страх уходит, и увеличиваются токи жизни во всем организме — не поддающиеся измерению, непостижимые формы энергии.

Сегодня, 19 августа, я все утро иду гораздо медленнее, чем обыч­но, несмотря на эту удивительную силу. Как будто что-то сдерживает меня изнутри, как будто дело не в вы­соте, а во мне. Что-то происходит со мной, как только я начинаю дви­гаться.

Вчера шлось так легко. А те­перь каждый шаг — мучение. Что же я так медленно иду? Рюк­зак давит, хотя он стал гораздо легче. Чувствую себя потерянным, расстроенным. Что бы там ни бы­ло, я не могу внушить себе, что существует бог, который управляет этим миром и заботится о каждом из нас в отдельности. Никакого творца вне меня, вне при­роды не существует. Не помню, когда я освободился от религиозного чувства, знаю только одно: с тех пор мне стало труднее убеждать себя в том, что я на свете не оди­нок, не брошен.

Снег стал глубже. Ноги погру­жаются в него с особенным зву­ком — кажется, что кто-то идет сле­дом за мной.

Пора наконец понять, что я здесь один, абсолютно один. Когда я хриплю на остановках, на меня на­ходит нечто вроде ностальгии. Тоска по уюту охватывает меня. При этом я полностью отдаю себе отчет в том, что все надежды на то, что кто-то меня ждет, — пусты, напрасны, как и страх перед оди­ночеством.

Прогнать чувство одиночества можно только активной деятель­ностью — двигаться вперед, ин­тересоваться окружающим и изу­чать его. Как только начинаешь думать, запас энергии быстро исто­щается. На одной воле теперь не пойдешь. После расслабления очень трудно собраться с сила­ми. Паузы теперь занимают больше времени, чем прохождение пятна­дцати шагов. Шаги стали мерилом времени. Пространство и время слились.

Ох, как трудно справиться с са­мим собой, нести самому ответ­ственность не только за свои дей­ствия, но и за решение продолжать подъем или  спускаться. В особенности тогда, когда все тело прони­зывает отчаяние перед предстоя­щим физическим напряжением. Я по собственной воле пошел на риск, и тем не менее я не могу, как Уилсон, положиться только на бога. На кого же мне положиться? Во вре­мя движения вверх я как неживой. Меня поддерживает только мир во­круг меня: воздух, небо, земля, об­лака, бегущие, с запада. Ощущение движения вперед при первых ша­гах после отдыха. Восприятие собственной воли как чего-то ве­щественного на последних шагах перед остановкой.

Рельеф нетрудный, но, несмотря на это, он поглощает все мое вни­мание. То, что я в состоянии оста­новиться, в состоянии пойти даль­ше, дает мне силы думать о даль­нейшем, хотеть жить. Не менее важным, чем это чувство владения собой, является чувство собственно­го мастерства. Удивительно, как часто я сам не замечаю этой сторо­ны удовлетворения от занятий альпинизмом и говорю только о стремлении к вершине. Высотное восхождение требует от человека целого ряда навыков, знаний и изобретательности. Чем выше подни­маешься, тем больше становишься проблемой сам для себя. Умение разрешать проблемы такого рода и есть то, что отличает хорошего альпиниста от плохого.

Задачи альпинизма я вижу не в дальнейшем развитии его техни­ческой базы, а в обогащении чело­века новыми инстинктами и способ­ностями. Наряду со стремлением к бесконечному совершенствованию не менее важно определение гра­ниц индивидуальных возможностей.

При моем черепашьем темпе я потерял способность правильно оценивать расстояние, пропало и ощущение времени. Не пора ли останавливаться на ночевку? Да, я тут писал, что одним из мотивов за­нятий альпинизмом для меня явля­ется развитие человека как такового. Понятие развития не имеет в этом контексте оценочного значения. Мое состояние не имеет стоимости. Ошибаются те, кто приписывает мне качество основной движу­щей силы сильное стремление к успеху. В наше время это может относиться скорее к людям, для которых важно пережить само фи­зическое напряжение, а не процесс самопознания, как для меня. Тот, кто рассматривает свое тело как носитель успеха, не сможет понять ход моих рассуждений.

Я продвигаюсь выше — не под­считывая, не оценивая, сколько пройдено, сколько осталось. Подъ­емы вверх, остановки, вдохи и выдо­хи целиком захватили меня, стали моим бытием. Импульс, толкающий альпиниста вперед, часто называют настырностью. Но я бы сказал, что это скорее любопытство или страсть. Сейчас все это для меня уже не­существенно. Движение стало авто­матическим. Пятнадцать шагов, остановка, дыхание, вися на лыжных палках. Усилия направлены внутрь, и тем самым вверх. Надежда, что бог поможет. Конечно, в моменты серьезной опасности появляется не­что вроде защитной активности. Она служит для того, чтобы выжить, и спадает, когда угроза для жизни проходит. Сейчас мне ничто не угро­жает. Все вокруг так мирно. Я боль­ше не спешу. Быстрее все равно не получится. Я смиряюсь с этим, как с законом природы. Мой высото­мер показывает 7900 метров. Но эти высотомеры имеют странное свойст­во: на большой высоте они становят­ся менее точными. Показывают, как правило, меньше действительного. Возможно также, что колеблется атмосферное давление. Погода все еще прекрасная, и я намерен идти дальше.

Пройдя вверх метров сто от места ночевки, убеждаюсь, что путь по гребню и опасен и изнурителен: снег местами доходит до колен, мульды занесены, а передо мной как раз огромной величины мульда. Велика и лавинная опасность. Тыкаю пра­вой палкой в снег и прихожу в отчаяние: поверхностный слой твердый, но он легко пробивается, а внутри зернистый снег — возмо­жен сход снежной доски. На та­ком снеге я, одиночка, быстро потеряю силы. Тут замечаю, что на северной стене снежные доски сошли. Какая счастливая случай­ность! Там теперь твердая подлож­ка. Итак, туда! Недолго думая, начинаю траверсировать северную стену. Как будто так и было запла­нировано, я пойду в кулуар Норто­на, а на следующий день — далее к вершине. Решение принято неожи­данно, из-за состояния снега.

Траверс северной стены занима­ет много времени, а набор высоты совсем небольшой, зато под нога­ми твердый снег прошлого муссо­на. Ледоруб здесь не нужен, иду, опираясь на лыжные палки. Мой рюкзак с палаткой, привязанной снаружи, чтобы просохла, все еще очень тяжел. На высоте почти 8000 метров просто держать на себе такой рюкзак — уже нагрузка. Без лыжных палок я бы качался, опро­кидывался. Отдыхаю, стоя на карач­ках. Иду, сильно наклонившись вперед. Лыжную палку в левой ру­ке, обращенной к склону, я укоро­тил. Уже давно не считаю шагов. Для фотографирования нет сил. В равномерном ритме — подъем — отдых — как улитка продвигаюсь вперед.

Меня тревожит погода. Ветра почти нет. Солнце печет. Серые массы облаков клиньями движутся с юга на север. Это муссонные штормы высылают своих вестни­ков.

А я уверенно иду вперед. По-прежнему направо вверх. Держу направление прямо на вершину или на то, что я считаю вершиной, так как сама высшая точка отсюда скорее всего не видна. Нахожусь под верхней частью северо-восточного гребня, путь далее выполаживается. Обзор отсюда ограниченный: в одну сторону — нагромождение гор, в другую — облака. Северная вер­шина выглядит плоской и малень­кой. Она рассекает ползущий из долины туман. Любоваться горами я в силах только во время длинных передышек. Стою между северным гребнем и кулуаром Нортона на горном склоне, эта косая трапеция имеет два с половиной километра снизу вверх и километр в ширину. Как медленно я продвигаюсь вперед! Уже не считаю,   сколько длятся остановки. С помощью лыжных палок кое-как удается пройти пятнадцать шагов, после которых несколько минут прихожу в себя. Кажется, что все зависит от работы легких. Чтобы продохнуть как следует, приходится останавливаться. Вдыхаю воздух ртом, выды­хаю ртом и носом. На остановках собираю всю силу воли, чтобы заставить легкие работать.


Северная стена

 


 

Только когда они начинают вздуваться равномерно, исчезает боль, и я чув­ствую прилив энергии. Появляется сила в ногах.

Я собирался пройти по пути Мэллори и Ирвина, но вот вдруг принял решение идти по северному склону. Это вызвано не только тем, что на гребне сейчас много снега, но и тем, что они тогда потерпели крушение. Я нахожусь на един­ственно правильном пути к верши­не. Отсюда хорошо виден северо­-восточный гребень выше меня, но я знаю, что там ничего от пионеров найти невозможно. Итак, Мэллори и Ирвин лезли по этому гребню, по самому его канату, в этом нет со­мнения. Я убежден, что Оделл ви­дел обоих на первой ступени, на том горбе, который выдается над линией гребня. Мне ясно теперь, что вторая ступень их останови­ла. В глубокой мульде выше меня в муссонном снегу погребены Мэл­лори и Ирвин. Вопрос об их участи для меня теперь ясен. Вспоминаю противоречивые описания обеих скальных ступеней северо-восточ­ного гребня. Вот они передо мной — первая и вторая. Там про­должают жить Мэллори и Ирвин. Сцена их гибели разворачивается передо мной, как в театре, свободная от всех последующих наслоений и спекуляций. Не могу сказать, про­исходит это в действительности или в моем сознании, но знаю, что все это имеет прямое отношение ко мне. Вторая ступень вблизи смот­рится как отвес. Снег на ней почти не держится. Нет, без крючьев и ле­сенок по этим скалам залезть абсо­лютно невозможно. И японец Като несколько месяцев тому назад ис­пользовал оставленные китайцами веревки.

Итак, Мэллори и Ирвин исчезли между первой и второй ступенями. Не дойдя до вершины. Не задаюсь вопросом, как они умерли. Ирвин и Мэллори, ставшие за несколько десятилетий легендой, для меня продолжают жить здесь. Разочаро­ванные, изможденные, повернули они   назад под второй ступенью.

В наступающей темноте трудности увеличились. Они заставляли себя продолжать изнурительный спуск. Шли все медленнее. Их могла спасти только энергия, порожден­ная успехом. Узнать, как они умер­ли, можно будет только тогда, когда кто-нибудь найдет тела погибших или фотокамеру, которую они взяли у Сомервелла. Может быть, ответа не будет никогда. Для меня теперь нет сомнений, что эти двое не дошли до вершины.

После длительной остановки мое дыхание восстанавливается, стано­вится равномерным. Но что это: кто-то разговаривает рядом со мной? Здесь есть кто-то? Снова только биение собственного сердца и соб­ственное дыхание. И однако же они стоят здесь. В этом безмолвии каж­дый звук, любой шум, рождающийся в атмосфере, слышится как чело­веческое слово. Я часто прихожу в ужас: почему мне чудятся чело­веческие голоса. Может быть, это Мэллори и Ирвин? Из-за того, что меня в течение многих лет за­нимает тайна их исчезновения, я верю, что это их крики доносит до меня ветер. Итак, Мэллори и Ир­вин действительно живы? Да, их дух живет здесь. Я чувствую его. Не­смотря на усталость, пристально вглядываюсь в контур гребня передо мной. Вторая ступень придвинулась. Относительно легкий снежный желоб ведет к вертикальному рас­колу. Четко вижу пробку в его кон­це. Один вид второй ступени — реальное доказательство того, что Мэллори и Ирвин с их примитивным снаряжением не прошли ее.

Мрачная снежная пустыня то расширяется, то сжимается, но я не паникую. Я знаю дорогу. И следы сзади еще не занесены. Слегка сне­жит, но тепло. По огромным плав­ным увалам — два таких уже по­зади — приближаюсь к кулуару Нортона. Я его не вижу, но ощущаю. Ни на секунду не сомневаюсь, что не забрал слишком высоко. Откуда эта уверенность в правильности движения — от усталости, сделав­шей меня ко всему безразличным, или от чувства, что путь мне уже знаком?

Контрфорсы узнаются по более крупным скальным глыбам. Вижу только те, мимо которых непо­средственно прохожу, остальные вниз и вверх от меня скрываются в тумане. Эти скальные острова слу­жат мне ориентиром. Как дорож­ные указатели, они все имеют четкие очертания.

Туман вокруг стал совсем гу­стым, солнце лишь временами про­бивается сквозь него. Ориентиро­ваться труднее. Иногда во время остановок тишина вызывает у меня страх. Когда безмолвие становится невыносимым, надо идти. Удары мо­лотком во всем теле и загнанное дыхание после десятка шагов выби­вают мысли об окружающей меня пустоте. Нет места никаким другим чувствам, кроме нескончаемого ощу­щения боли. Я существую только как преодоление самого себя. На привалах буквально падаю. Повис­нув на лыжных палках, с рюкзаком, навалившимся на затылок, я длительное время состою только из вдохов и выдохов. Потом возвра­щаюсь в действительность, с усили­ем делаю первый шаг. Дальше!

Иногда кажется, что мне уже не выбраться из этого снега. Однако присутствия духа не теряю. Все вверх и направо по северной стене. Весь склон — сплошное лавинное пространство. Сверху сыплется све­жий снег. Начинают прыгать шари­ки града. Уговариваю себя, что это временная неприятность. «Два дня погода еще продержится», — гово­рю сам себе.

Бесконечно долго продолжается этот косой траверс с многочисленны­ми остановками, следующими че­рез равные интервалы. Сосредо­точившись на тяжелой работе, я совершенно не заметил, что погода настолько испортилась, что впору поворачивать назад. Видимость полностью исчезла. Я валюсь и от­дыхаю. Наверное, надо ставить па­латку. Но здесь слишком ненадеж­но. Подвалит еще снега, может сойти лавина. Нужно ночевать на возвы­шении. Все это не проходит через сознание. Я действую инстинктивно.

Еще около часа, преодолевая мучения, тащусь вверх. На одном плавном поднятии, пересекающем стену, как огромный вал, я снова валюсь. Какое-то время — лишь тя­жесть, безразличие, неподвижность во всех членах. Разрываются облака. Показывается долина: серая, слегка заснеженная, она вскоре снова затягивается туманом.

И горы вдали, и склоны подо мной, и снежный щит в большом ку­луаре — все кажется плоским, по­терявшим объемность. Смотрю на часы: 3 часа дня. Осознаю, что я все еще метрах в 200 восточнее кулуара Нортона. Потом смотрю на высотомер: 8220 метров. Это никуда не годится! Я недоволен не только высотой (надо было бы подняться до 8400 метров), но и тем, что устал сегодня больше, чем вчера. Идти дальше не могу. На то есть еще одна причина: неизвестно, найдется ли выше удобное место для палатки.

Ставлю палатку раньше, чем планировал — на одном скальном лобике нахожу почти ровное место размером 2х2 метра. Здесь нет опасности схода лавины: снег пой­дет слева и справа от возвышения. Утаптываю снег, то и дело отдыхая. Как только останавливаюсь, сразу же приходят мысли: как найти до­рогу вниз, если погода не наладится? Думаю обо всех возможных неожи­данностях — и сомнения перера­стают в страх. Только когда рабо­таешь, страх исчезает. Тревожит все: и самый легкий снегопад, и набежавшая тучка, и потепление. Что это: настоящий муссон или только боязнь муссона? Мне кажет­ся, что наступает ухудшение пого­ды. Если в течение этих дней я не спущусь, мои резервы быстро исто­щатся. Опасность лавин с северной стены и с Северного седла увели­чивается с каждой минутой.

Час спустя на скальном пятачке стоит моя палатка. Она, как и преж­де, растянута на ледорубе и лыжных палках. Здесь я защищен от ветра. В ней не ^ страшна даже буря. Открытый рюкзак ставлю перед входом, матрац засовываю внутрь палатки. Кругом в избытке снега для приготовления пищи. Все готово для долгой ночи. Чувство облегчения овладевает мной.

В эту ночь я залезаю в спальный мешок во всем одеянии, в том числе и в моих громоздких двойных плас­тиковых ботинках, чтобы они не за­дубели от мороза. Одежда кажется мне чуждым телом. Пространство между кожей и одеждой заполнено неприятным удушливым воздухом, как будто закован в латы.

Пока я лежу в палатке — слиш­ком усталый, чтобы спать, слишком слабый, чтобы готовить еду, — пы­таюсь представить верхний базовый лагерь. Нена теперь, наверное, пьет чай. Или смотрит сюда? Кстати, прояснилось ли? Может, погода все же улучшится. Время бежит и слиш­ком  быстро,  и  слишком  медленно.

Второй бивак

В этот вечер, 19 августа, Нена записала:

«Сейчас 8 часов вечера, в нашей узкой долине сумерки. Внезапно начался снегопад и так же внезапно прекратился. За весь день я ни разу не видела Райнхольда. Но я знаю, что он там, наверху, где-то в районе второй ступени. Завтра он пойдет к вершине. Авось погода снова улуч­шится. Из ниоткуда появляются тяжелые черные тучи, они клубят­ся, изливаясь снегом и градом. Что это может значить? Я не­прерывно об этом думаю. Если эта непогода не прекратится, все пропало. Сколько выпало снега? На­сколько велика лавинная опасность там у него? Насколько тяжело будет спускаться по свежевыпавшему снегу? Сколько времени ему понадобится, чтобы спуститься от вершины до Северного седла? Как бы то ни было, я уверена, что Райнхольд все сделает правильно».

Как можно жить на этой высо­те? Я не живу больше, я просто прозябаю, как растение. Когда все делаешь один, каждое движение стоит массы волевых усилий. При малейшей нагрузке сразу же ощущаю недостаток кислорода. Скорость мыслительной деятель­ности сильно снижена. Четкие ре­шения я принимаю только после длительного размышления. Мысли перебиваются усталостью и ощуще­нием боли при дыхании. Мои ды­хательные пути как будто одере­венели, бронхи воспалены.

По-настоящему горячее питье приготовить невозможно, так как вода здесь не нагревается до 100°, но я все время топлю и топлю снег. Плошку за плошкой. Пью суп, со­леный чай. Все равно пока еще слишком мало. Голода не чувствую, приходится есть через силу. Не знаю, что и съесть, чтобы не стошнило. Может быть, открыть сардины или что-нибудь еще? Каждая мелочь требует времени, сил и внимания. Каждое движение делается мед­ленно и с трудом. Решаю поесть сыра с хлебом, цыплят в желе — сублимированный продукт, кото­рый я развожу в тепловатой воде. Пустую банку кладу под голову — для ночных нужд. Более получаса давлюсь пищей. Темнеет. Все эти мелкие операции на биваке в сум­ме стоят мне столько же энергии, сколько равномерный многочасовой подъем вверх. Ночевка в одиноч­ку — уже сама по себе большое напряжение. Лечь спать здесь зна­чит гораздо больше, чем просто лечь в постель, накрыться одеялом и ус­нуть.

Еще раз сажусь в спальном мешке. Сначала развязываю шнур­ки, расслабляю ботинки. Завтра у ме­ня должны быть сухие ноги и мяг­кие ботинки. Меняю носки, снова надеваю ботинки и засовываю ноги в ботинках в спальный мешок. Мок­рые носки кладу в сторону, потом вытягиваюсь, достаю рюкзак и кла­ду его под голову под матрац вме­сто подушки. Кухонные принадлеж­ности устраиваю так, чтобы завтра можно было готовить, не вылезая из мешка. Как-нибудь протянуть ночь (о хорошем сне нечего и ду­мать) можно, только устроив голо­ву повыше и вообще имея возмож­ность шевелиться.

Движения в тесной палатке сби­вают дыхание. Приходится делать глубокие вдохи. Пальцы онемели от мороза. В полудреме, в тяжелых ви­дениях проходит ночь.

Утром чувствую себя таким же утомленным, как и вечером, к тому же еще и окоченевшим. Есть ли у меня еще желание идти вверх? Да. Я должен идти вверх! И при этом нет никаких сил, чтобы сдвинуться с места. По опыту знаю, что и в таком состоянии смогу идти дальше, но сейчас еще не хватает силы во­ли сделать первый, решительный шаг.

Когда я наконец открываю вход палатки, снаружи уже день. Золо­тисто-алый свет озаряет вершин­ную пирамиду. На востоке море облаков. Невольно вспоминаю о муссоне. Прошла целая вечность, пока натопилась первая плошка теплой воды. В палатке лед. Есть не хочется.

Набирая новые комья снега для варки, смотрю на кулуар Нортона. Довольно круто. Дымчато-серые об­лака прилипли к склонам гор. Воз­дух блестит, как бывает, когда он перенасыщен влагой. Я здорово промерз, несмотря на сносную тем­пературу. На камнях и на швах палатки изморозь. Холод — это значит, никаких осложнений на Эве­ресте, связанных с муссоном. На­верняка наверху будет таять, если опустится туман и не будет ветра. Трех слоев одежды — шелк, сукно, тонкий пух — достаточно и на са­мой вершине.

Два года назад, в мае 1978 года, у нас было ночью до — 40°. Теперь здесь самое большое — 10-15° мороза. Это, конечно, не значит, что можно быть легкомысленным. Пока солнце не взошло, надеваю рукавицы, ботинки шнурую посла­бее. На этой высоте можно обмо­розиться уже при нескольких граду­сах ниже нуля. Думаю только о дальнейшем движении, отбросив сомнения и колебания. А что если сгустится туман? Еще пережидать?

Нет, это бессмысленно. Да и позд­но уже. Надо вылезать и идти. На этой высоте не отдыхаешь. Уже завтра я могу так ослабеть, что у меня не хватит сил на штурм вер­шины. Сегодня или никогда. Или — или. Или вверх, или вниз.

Пока топил снег, два раза считал пульс. Больше ста ударов в минуту. Чувствую себя совершенно разби­тым. Связных мыслей нет. В голове только приказы. Ночь была сплош­ным мучением. Боль во всем теле. Слизь в горле.

Сегодня, 20 августа, все остав­ляю на месте: палатку, лыжные пал­ки, матрац, спальный мешок, рюк­зак. Беру с собой только фото­аппарат. Полностью одетый, выле­заю из палатки, натягиваю капюшон на голову. Голыми пальцами при­вязываю к ботинкам кошки. Вы­таскиваю из снега титановый ледо­руб. Все? Сейчас девятый час.

Без груза на спине идется лег­че. Однако жалею, что не взял лыж­ных палок для равновесия. С ледо­рубом в правой руке чувствую себя даже увереннее, но на траверсах им пользоваться неудобно. Двигаясь прямо вверх, втыкаю в снег на уров­не головы левую руку в рукавице и ледоруб. Иду как четвероногое. На остановках принимаю такую по­зу, чтобы верхняя часть корпуса от­дыхала: становлюсь в снег на коле­ни, кладу предплечья на ледоруб, а на них голову. Я еще в состоянии видеть перед собой крутой взлет, могу сориентироваться оценить трудности. К счастью, отсюда про­сматривается весь снежный желоб кулуара Нортона. И пока я могу ви­деть и двигаться, я уверен в себе.

Один раз, когда я присматри­вал место для большого привала, вдруг увидел желтое пятно палатки. Что это: сгустившийся туман, обман зрения? Замечаю место и подни­маюсь на взлет справа от меня. Шаг за шагом. Ступенька за сту­пенькой. Вскоре я уже жалею, что со мной нет рюкзака, моего верного друга. Мне недостает его. В течение двух предыдущих дней он был моим собеседником, вдохновлял меня, вел вперед, когда силы полностью поки­дали. Теперь я разговариваю с ледо­рубом. Однако в этом предмете я не чувствую друга. В воздухе снова слышны голоса. Не спрашиваю се­бя, откуда они исходят. Причиной этого ощущения, которое я впер­вые познал два года назад во время одиночного восхождения на Нанга-парбат, является недостаток кисло­рода и, соответственно, недостаточ­ное снабжение мозга кровью. Здесь, на Эвересте, еще в 1933 году англи­чанин Смит делился кексом со своим воображаемым спутником.

В движущихся облаках, пола­гаясь более на интуицию, чем на зрение, я шаг за шагом двигаюсь вперед. Иду в полутьме среди обла­ков, вихрей снега, то и дело уз­навая отдельные места. Да, я был уже здесь однажды! Это ощущение невозможно вытеснить никакими упорными логическими рассужде­ниями.

В часе ходьбы от палатки кру­тые скалы высотой примерно в сто метров. А может быть, все двести?

Скалы засыпаны снегом, и это облегчает лазание: все время есть опоры доя полных ступней, так что кошки не царапают по кам­ню. Далее долгие часы полной выкладки, ощущения небытия, мо­билизации, расслабления, напря­жения воли, упадка сил, концентра­ции сил.

Выходы скал слева и справа от большого кулуара желтого цвета пересечены во многих местах белы­ми полосами. Часто все двоится у меня в глазах, и я не могу опре­делить, куда идти дальше. Стараюсь держаться правее. Склон теперь та­кой крутой, что отдыхаю прямо там, где лезу. Пушистый порошкообраз­ный снег лежит на полужесткой подложке. Почти целиком покрыты снегом все плиты, имеющие чере­пичное строение. Они надвинуты друг на друга и имеют такую же крутизну, как скаты кирхи. В том месте, где кулуар расширяется, при­обретая форму груши, я выхожу из него направо и следую далее вверх по неострому гребешку.

Становится круче. Я уже не пру, как локомотив, продвигаюсь осто­рожно вперед, с трудом отвоевывая каждый метр высоты. Ощупываю зацепки, иду отрезками. Такое ла­зание несложно но, откровенно го­воря, неприятно. В некоторых мес­тах нога не находит опоры в снегу, приходится добираться до скальной опоры. Здесь нельзя сорваться. Впервые за это восхождение у меня появляется чувство опасности сры­ва. Оно сродни чувству отяжеления тела. Такое осторожное лазание с напряженным вниманием увеличи­вает общее утомление. К тому же туман становится все гуще. Видно не более, чем на шаг вперёд, один клочок белого снега. Иногда вдруг образуется окошко голубого неба над гребнем. Дело идет медленно, с задержками.

Хотя каждый шаг требует ог­ромного напряжения, я по-прежнему уверен, что дойду до вершины. Эта уверенность — мое спасение.

Уже одно то, что половина пути пройдена, прибавляет сил, служит стимулом   дальнейшего движения. Временами силы полностью исся­кают. Прохожу с десяток шагов, ос­танавливаюсь, сажусь, перевожу дыхание — и снова могу идти. Мыс­ли о погоде тоже стоят дополни­тельной траты   энергии. Не пере­ставая думаю о спуске. Нет более того деморализующего  отчаяния, в которое приходишь, видя перед глазами бесконечно далекую вер­шину. Сейчас речь идет только о преодолении внутренних ограниче­ний. Но с каждым вздохом они раздвигаются. Больше нет сомнений. Есть только сбившийся ритм, есть полное изнеможение, от которого я падаю на снег. Я иду хорошо извест­ным путем. Вопреки всем препятст­виям я мучительно пробиваюсь впе­ред. Нужно дойти! Не думаю ни о чем, разговариваю с собой, подбад­риваю себя. Где мой друг рюкзак? Мой второй друг, ледоруб, здесь со мной.  Вот мы  с  ним  останавлива­емся.

Путь по кулуару Нортона логичен и не так труден, как мне казалось, когда я утром вышел. Его легко найти на обратном пути. Когда я выйду на гребень, уже, должно быть, будет видна вершина. Если облака рассеются. Дальше, кажется, не круто.

Представление, что однажды я уже проходил здесь, также все время помогает мне находить верный путь. Ступень крутых светлых скал осталась позади. Продолжаю дер­жаться правой стороны. Совсем не­давно здесь сошла лавина. Снег держит хорошо. Под пологим гре­бешком он становится глубже, а мой темп, соответственно, мед­леннее. На локтях и коленях апа­тично ползу на кант гребня. Кош­ки на ботинках, как якоря, впива­ются в снег.

Залезаю на гребешок, слышу, как меж камней воет ветер. Этот скаль­ный гребешок обрывается вниз от­весными бастионами. На какое-то время туман сгущается так, что ориентироваться зрительно стано­вится совсем невозможно. Иду, при­держиваясь гребня, там, где по­меньше снега. Так целый час. До черной нависающей скальной сте­ны, преграждающей путь. Какое-то внутреннее чувство подсказывает мне, что надо идти налево, там мож­но обойти препятствие. Потом сно­ва сворачиваю направо. Сколько это тянется? Передо мной склон и склон. Время больше не сущест­вует. Я весь состою только из усталости и напряжения.

Мне кажется, что вершина близ­ка, но гребень все не кончается и не кончается.

В следующие три часа я уже ничего не воспринимаю. Я — суще­ство, бросившее себя в простран­ство и время. И тем не менее прод­вигаюсь вперед. Всякий раз, когда в разрывах плотных туч показы­вается голубое небо, я надеюсь уви­деть себя на вершине. Однако впе­реди лишь снег да скалы. Они светло-зеленые, местами прошитые свет­лыми полосами. Они призрачно ко­леблются под тонким слоем облака. Долго иду косым траверсом, дер­жась вверх вправо. Вот барьер от­весных скал преграждает путь к гребню. Обойду его справа, и там уже вершина.

Ступаю на кант гребня, останав­ливаюсь: карниз. Тогда я ложусь на снег. Гребень плоский. Где же вершина? Стеная, поднимаюсь снова. Ледорубом, руками, грудью проби­раюсь по снегу, ползу вперед. Вперед направо.  И все еще вверх.

Передышка. Полное бессилие, только гортань горит при каждом вдохе. Вдруг становится светлее. Оборачиваюсь назад: все видно до самой долины, до ее дна, где течет ледник. Захватывающе! В какой-то отрешенности делаю несколько снимков. Потом снова все затяги­вает серая пелена.  Метет поземка.

Надо еще раз собраться с си­лами. Едва ли это мне удастся. Ни сомнений, ни радости, ни страха. Чувств больше нет. Осталась толь­ко воля. Еще несколько метров — умирает и воля, побежденная бес­конечным измождением. Теперь уже ни о чем не думаю, ничего не чувствую.   Бессильно падаю, лежу.

Какое-то неопределенное время воли во мне совершенно нет. Потом сно­ва делаю несколько шагов.

Осталось самое большое десять метров! Слева от меня гигантские карнизы. На мгновение в разрыве облаков далеко внизу открывается Северная вершина. Потом облака рассеиваются, и вверху — совсем рядом, достать рукой — под легким ветерком колышутся клочья тумана. Серость туч, чернота неба и сияю­щая белизна снега сливаются вое­дино. Они гармонируют друг с другом, как полосы одного флага. Я обязан дойти!

Надо мной только небо. Я это чувствую, хотя в тумане не видно ни неба, ни земли. Справа гребень все еще идет вверх. Но, по-види­мому, это   только кажется, мерещится мне. Никаких следов пре­бывания здесь людей.

Странно, что не видно алюми­ниевого штатива, установленного на вершине китайцами в 1975 году. Но вот и он. Дотрагиваюсь до него как до друга. Я прикасаюсь к своему антиподу, к силе, которая и снимает напряжение, и воодушев­ляет меня. В этот момент я вды­хаю воздух полной грудью.

Северо-восточный гребень вблизи вершины

 

В тумане, в клочьях бегущих об­лаков не видно уходящих вниз склонов. Кажется даже, что склон направо от меня все еще ведет вверх. Но этот штатив, это соору­жение, поднимающееся из снега до высоты колена, здесь. Я на вер­шине.

В полубессознательном состо­янии, чисто автоматически выпол­няя внутреннее задание, делаю не­сколько снимков. Внизу показы­вается кусок голубого неба. Снеж­ные карнизы громоздятся над юж­ным склоном, это   они приподнимают склон выше самой верши­ны. Опускаюсь на снег, от усталос­ти тяжелый, кал камень. Отдохнуть хоть самую малость, забыть обо всем. Но здесь не отдыхают. Я вы­работан и опустошен до предела. Но вот снова в моей опустошен­ности начинает появляться какая-то энергия. Я снова заряжаюсь. В течение многих часов я только от­давал энергию. Теперь возвращаюсь к жизни, ощущаю прилив сил.

Последний бивак

 

Клочок выгоревшей ткани на­мотался на острие штатива, по­крылся льдом и снегом. Отрываю его от металла. Надо бы еще пофо­тографировать, но пора спускаться. Еще полчаса — и мне конец. От­сутствие видимости меня сейчас даже не огорчает, главное — нет ветра. Облака вздымаются снизу вверх так, как будто земля под ними пульсирует. От усталости не только отяжелело тело, но мозг отказывается перерабатывать вос­принимаемое. Мои ощущения больше не различают верха и низа. Что, уже вечер? Нет, сейчас 16 ча­сов. Пора уходить. Никакого ощу­щения величия происходящего. Для этого я слишком утомлен. И однако же этот момент при­обретет для меня впоследствии особое значение, станет в некото­ром роде заключительным аккор­дом. Может быть, именно он укре­пит во мне мысль, что я — Сизиф, что я всю жизнь могут катить вверх мой камень, то есть самого себя, не достигая вершины, поскольку не может быть вершины в познании самого себя.

Последние метры

 

Через три четверти часа я собрал силы, собрал их для спуска. Чуть посветлело. Мои следы еще видны, это прекрасно. Насколько все-таки спуск с этой великой горы легче, чем подъем. Насколько меньше требуется физических сил, волево­го напряжения. Часть энергии мож­но потратить на мысли и ощуще­ния. Чувствую запах снега, вижу цвет скал, сильнее, чем на подъ­еме, пугаюсь отблесков молний в тучах на западе... Все вниз, вниз. Лезу — сначала лицом к склону, потом к долине, — мое пере­движение похоже на бегство. Ско­рее бы оказаться внизу. Какой длинный и тягостный путь!

Сейчас главное мучение — это кашель. Он превращает жизнь в ад. К тому же я много часов ничего не ел.

Дохожу до палатки и рюкзака как раз перед самым наступле­нием темноты. В эту ночь сна почти  нет. Не могу также заставить себя как следует приготовить еду. Растопил немного снега, пью. Ничего не ем. Тепло от пламени горелки, может быть, немного успо­коит меня. Не выключаю горелку, но и не поднимаюсь, чтобы до­стать снега. Каждое движение стоит много энергии. При подъеме я чер­пал ее в движении вперед. Теперь этого стимула нет. Лежание в па­латке похоже на смерть. Только сознание достигнутого успеха под­держивает меня.

Отдаюсь во власть апатии. Про­ходят часы — между сном и бодр­ствованием, между смертью и жиз­нью. Без каких-либо мыслей. Я еще не в безопасности. Вдруг меня ох­ватывает страх. Ждет ли меня Нена? Она ведь не знает, где я, не зна­ет, что завтра я буду внизу. Может быть, и она не спит. Этой ночью она пишет в дневнике:

«20 августа 1980 г. Я уже при­выкла к тому, что снегопад и не­погода приходят и уходят. Но я не привыкла к тому, чтобы ночевать здесь одной. Ничего не могу делать, кроме как думать о тебе, пока ты где-то там, выше 8000 метров. Хочу надеяться, что ты там не страда­ешь. Уже на высоте 6500 метров жизнь — мучение, а как же выше? Снегопад все усиливается. 21 час».

Нужно принять какое-то реше­ние, но сосредоточиться не могу. Что это: горная болезнь или я уже сошел с ума? Как и вчера, снова пускаюсь в бегство. Покидаю ла­герь без еды и питья. Палатка, спальный мешок, содержимое рюкзака — все остается. Вытаскиваю из снега и беру с собой   только лыжные палки. Спускаюсь по диагонали вниз на восток. Выйдя на широкий гребень над Северным седлом, вгля­дываюсь в снежную чашу ледника Ронгбук. Палатки там нет. Или ее занесло  снегом? Свежий  снег под ногами сухой и  пушистый. Он разлетается, когда я ступаю на не­го. Сегодня мороз. Как и на подъ­еме, воля притуплена. Чем дольше продолжается восхождение,  тем менее  важной представляется мне цель, тем безразличнее я сам для себя. Ослабло внимание, притупи­лись  мысли.   Теперь  душевное   ис­тощение еще больше, чем телесное. Так приятно сидеть без движения. Это состояние опасно как раз своей приятностью: смерть от истощения, как и при замерзании    прият­ная смерть... Я иду по холмистому ландшафту гребня над Северным седлом, и мне кажется, что я возвра­щаюсь из царства теней. Расслаб­ляюсь. Погружаюсь в   усталость, в сознание, что я был на вершине. Я больше не сопротивляюсь, позво­ляю себе падать при каждом шаге. Только останавливаться нельзя.

Сколько дней с утра до вечера я преодолевал гофрированную пус­тыню северной стены; часами ветер бил мне в лицо острыми оскол­ками льда; целую вечность проби­вался я сквозь туман, который обма­нывал и разочаровывал. Каждый вдох был там мучением и в то же время подарком.

Теперь преобладает ощущение — выжил, спасен! То и дело я впа­даю в то, что можно было бы назвать «пик свершения», «спасительная пристань». Как пилигрим, при ви­де конечного пункта моего палом­ничества я забываю все страдания путешествия.

Нена не знает, что скоро я буду на Северном седле. В эти дни и ей тяжело. Оставаясь в одиночестве, она заполняет свою тетрадь раз­говором с самой собой.

«21 августа 1980 г. Доброе ут­ро, река. Спасибо, что ты тут и сос­тавляешь мне компанию. Каркает большой черный ворон.

Десятый раз беру в руки теле­объектив. Уже несколько часов не занимаюсь ничем другим. С са­мого рассвета, так что уже глазам больно.   Пыталась заставить себя некоторое время не смотреть. Не получается. Это как помешательст­во. Уже даже скалы начинают дви­гаться. Иногда вижу множество лю­дей, спускающихся по северному склону. Или он спускается прямо вниз, или... Не хочу думать дальше. Великолепный теплый день. Опо­ласкиваю лицо  в воде  ледниковой реки. Райнхольд,  пожалуйста, воз­вращайся скорей. Я  плохо себя чувствую, мне надо уже спускаться вниз. Знать бы только, где ты. Чуть попозже набираю воды в ручье меж­ду    мореной и ледником. Когда возвращаюсь от ручья, различаю в ярком дневном освещении что-то похожее на точку, темную точку, движущуюся  по кромке Северного седла. От волнения я вдруг совершенно слабею. Нет ничего от обыч­ной уверенности Райнхольда. Ка­жется, что с перевала спускается вниз пьяный, а вовсе не тот чело­век, который вышел отсюда четыре дня назад.

Я начинаю рыдать. Это он, это должен быть он! Бегаю туда и сю­да, как сумасшедшая. Кричу ему, что я иду. Я знаю, что он не может меня услышать, но мне нужно гово­рить с ним. Быстро одеваюсь, спешу встретить Райнхольда на леднике».

 

Высокая цена

Клубящееся море облаков над Со­ло Кхумбу ослепительно бело. Изви­листая линия северо-восточного гребня стоит как стена между ясной погодой на востоке и муссоном на юге. С уверенностью лунатика спус­каюсь я вниз. Только снег мне не нравится. Он студенистый и не имеет прочной связи с подлож­кой. Когда я на него ступаю, он спол­зает под ногой вниз, обнажая под собой гладкий лед. Наверное, я те­перь менее бдителен: не предвижу на спуске с Северного седла ника­ких серьезных трудностей, и пото­му не подготовлен к ним. Когда я — еще в полубредовом состоянии — впервые поскользнулся, ноги тотчас же ушли из-под меня, и я упал. Я пы­тался тормозить, но не мог задер­жать скольжения вниз. С нараста­нием скорости во мне пробуди­лись новые силы. Как это бывало и раньше, истинная опасность мо­билизовала мои способности ровно настолько, насколько это нужно, чтобы победить. Я сам удивляюсь, откуда вдруг взялось столько энер­гии, выдержки и везения.

Быстро истаю на ноги, вбиваю ледоруб как следует и по крутому снегу спускаюсь лицом к склону. Иду надежно, страхуя себя естест­венно и непринужденно. Нет бо­лее той скованности, которая не­произвольно охватывает, когда бо­ишься поскользнуться на хлипком снегу. Скованность сменилась плав­ной упругостью в теле, позволяю­щей сохранять равновесие. При всей усталости нет больше пара­лизующей нервозности. Мною ру­ководит инстинктивное владение рельефом — разновидность чувст­ва надежности, порождаемая ус­талостью и опасностью.

Большую поперечную трещину, в которую я упал четыре дня на­зад при подъеме, обхожу справа, останавливаюсь на краю опасного крутого сброса. Здесь может пойти лавина. Снег раскис под лучами ут­реннего солнца. Сейчас этот сигнал тревоги не воспринимается головой, он пронизывает мое тело разрыва­ющей болью.

Подо мною пропасть глубиной в четыреста метров. После нее склон выполаживается, переходя в спо­койное ложе ледника, как в свою подпорку уходит Эйфелева башня. Только легкие оттенки светлого и темного служат указанием на тре­щины, мульды и валы на леднике.

Медлить нечего, спускаюсь даль­ше. Очень скоро пальцы на ногах онемели, а ноги устали настолько, что я сажусь на снег и сползаю на   пятой точке. Организм совершенно обезвожен, хочется пить. Беру в рот снег, но он, как пыль, липнет к нёбу. Сижу. Потом застав­ляю себя собрать последние силы, бездумно иду траверсом направо. Разверстая трещина вынуждает ме­ня отступить. Надо было идти ле­вее. Но теперь слишком поздно. Назад я уже не пойду. Я могу идти только вниз.

Тут я снова вдруг срываюсь. Сначала стараюсь притормозить ле­дорубом, но руки отказывают, и я скольжу вместе с комьями едущей вместе со мной лавины до самого низа стены. Некоторое время лежу без движения. Прихожу в себя на ровном поле ледника. Становлюсь на колени, снова ложусь на снег, снова пытаюсь подняться.

Со стонами, шатаясь, иду впе­ред, ноги не держат, падаю. Тут я бросаю все, зарываюсь лицом в снег, содрогаюсь всем телом. Я внизу. Я и счастлив, и в то же время в каком-то отчаянии. Вон по валу ледника идет Нена. Постояла, идет дальше. Да, это она. Я не могу больше кричать. Перед глазами темнота. Медленно, постепенно я расслабляюсь, возвращаюсь к жиз­ни. Вижу свои маркировочные ко­лышки, вижу первые морены — в меня проникает весь мир. Я вижу себя извне, со стороны этого мира. «Я здесь» означает теперь «я там». Я прозрачен, я из стекла, а мир вокруг меня — это прочная основа моего я.

Нена ничего не говорит. Или я ее не слышу? Непроизвольно перехва­тывает дыхание, я останавливаюсь. Пытаюсь сохранить равновесие. Хо­чется дотронуться до Нены. Я буду с ней и в то же время один, смеять­ся и плакать, хочется успокоиться в ее объятиях и остаться лежать на леднике. Не двигаясь, не говоря ни слова, стою я здесь, хрупкий, как электрическая лампочка. Дос­таточно одного-единственного слова, чтобы разрушить эту прозрачную нежность, эту сказочную оболоч­ку — то, что от меня еще осталось. Я могу видеть себя сквозь все мои оболочки и знаю, что и для Не­ны я сейчас прозрачен.

Опершись на лыжные палки, некоторое время смотрю на нее. Потом меня прорывает. Вся ограж-денность исчезает. Я плачу. Как если бы все горизонты, все ограни­чения были преодолены. Все откры­лось, все эмоции освободились. Как далеко мне нужно было ходить, чтобы я наконец почувствовал се­бя таким раскрепощенным! Я сам теперь — открытое пространство. Чем больше я отрешаюсь от себя, тем больше мне хочется упасть на колени.

Нена сразу же берет меня под свою защиту на целые часы и дни. Теперь она принимает решения, она заботится обо мне, руководит экспе­дицией, ведет дневник.

«Мужчины считают, что они по­коряют горы. Вон он идет по лед­нику. Медленно, с опущенной го­ловой. Скользит по мне взглядом, ничего не сознавая. Лицо желтое, губы вздулись, растрескались. Такое впечатление, что вернулась только часть от него. Этот самый сильный человек на пределе, выработан до самой души. На него жалко смот­реть. Он обессилен до такой степе­ни, что только победа могла дать ему силы вернуться живым.

Подхожу: «Райнхольд, как дела?» В ответ только всхлипывания. Я понимаю его. Я навсегда запомню это мгновение — такого сильного чувства близости я не испытывала никогда. Он ложится на снег, я скло­няюсь над ним: «Все в порядке, Райнхольд. У тебя все в порядке. Лагерь близко». — «Где же тогда все мои друзья?» — «Я твой друг, я здесь, Райнхольд. Не бойся, мы идем в лагерь». — «Так где же ла­герь?» Он смотрит на меня глазами, полными слез. Наконец встает. Я бе­ру его рюкзак, даю ему одну лыж­ную палку.

Когда мы подходим к палатке и все опасности позади, Райнхольд опять падает. Да, он был на вер­шине, и люди снова будут гово­рить, что он покорил самую могу­чую гору земли. Да, он добился успеха, достиг своей цели — но еще большего успеха добилась го­ра. Она взяла свою цену от этого человека.

Я знаю, что и Райнхольд так рассматривает свои отношения с этой горой. Сколько дала, столь­ко и взяла с него.

22 августа 1980 г. Совсем дру­гой человек лежит теперь в палат­ке. Он дремлет и пьет целый день. Встать у него нет сил. Мне все время  кажется, что он прозрачен.

23 августа 1980 г. Как прекрасно сознавать, что кто-то ждет тебя, помогает тебе. Целый день тащим мы вниз? в базовый лагерь, тяжелые рюкзаки. Отдыхая на кам­нях, считаем оставшиеся часы и ки­лометры. Какая же это радость — встретить внизу людей. Чен и Цао подают нам горячее молоко, устраи­вают настоящий пир из курицы и риса. Из потайных запасов из­влекается бутылка французского шампанского. Алкоголь сразу же ударяет в голову. Ведь мы, проведя неделю на высоте, целый день го­лодные топали вниз. «Чертовски удачная идея это шампанское», — говорит Райнхольд, засыпая. По­степенно к нему возвращаются силы. Возвращается и его обычная рез­кость.

26 августа 1980 г. В июне в Лха­се мы с Райнхольдом постоянно ссорились и грубили друг другу. Мне все время хотелось противо­речить ему. Это было бесполезно и только приводило к новым ос­ложнениям. Когда он пытался от меня избавиться, я сильнее цеп­лялась за него. Теперь я пони­маю, не надо обращать на него внимания, пусть поступает, как хо­чет. Его стремление к одиночеству так же велико, как и жажда люб­ви. Райнхольд во всем неординарен.

28 августа 1980 г. Все запако­вано, ждем нанятый джип, чтобы ехать вниз. Задержка начинает злить Райнхольда, но зато у нас есть время на глупости. Райнхольд то с удовольствием проводит со мной время, то я снова не нужна ему. Меня это угнетает. На высоте 6500 метров после спуска с Джо­молунгмы я была ему верным това­рищем. Теперь же он  совершенно недвусмысленно намекает на то, что ему безразлично, кто ждал его в ла­гере. И тем не менее я думаю, что нужна ему, так же, как и он мне. 29 августа 1980 г. Мы не ожи­дали, что нам придется выезжать из базового лагеря вечером на трак­торе с прицепом. Пришлось со­бираться   в такой спешке, что  не было времени проститься с ручьем, травой,  скалами. Когда заходящее солнце бросило свои оранжевые лу­чи на Эверест, мы уже были на пути в долину. И все-таки как пре­красно уезжать! Серо-голубая,  хо­лодная как сталь Нупцзе тонет в сумерках. Доезжаем до первого селения   уже в темноте, квартиру ищем при свете двух тусклых кар­манных фонариков. Все жители де­ревни вышли поглазеть на нас. Райнхольд не выносит толпы, он раз­дражается, я пытаюсь успокоить его. Довольно   резко он набрасы­вается на Чена, нашего офицера связи: «Ничего не организовано. За что мы  платим бешеные день­ги?» Китайская федерация альпи­низма обязалась предоставить нам джип,  позаботиться о нашем  ноч­леге. Ничего этого нет. Райнхольду ничего не стоило бы договориться непосредственно с тибетцами, рас­платиться своими деньгами, но это нам запрещено.

Когда мы наконец расположи­лись на ночь под открытым небом и люди разошлись по домам, Райн­хольд успокоился.  Он  расслабился и крепко уснул. А я все лежала без сна, уставясь в небо, следя, как одна за другой падают звезды. 30 августа 1980 г. У Райнхольда опять нашлась причина впасть в ярость. В базовом лагере мы не­делю напрасно ждали джип, опла­ченный несколько месяцев назад, пока нас не отвез этот вшивый трак­тор. Тогда нам говорили, что джип ждет на другом берегу реки. Когда мы переправились через реку, то ни­какого джипа там не обнаружили. Мы поняли, что брошены на произ­вол судьбы. Райнхольд снова реаги­ровал очень бурно.

Трактор ползет по ухабистой до­роге, шофер-китаец останавливается через  каждую пару километров, чтобы купить себе то масла, то чая. Цао безуспешно пытается угово­рить его поторопиться.    Наконец он  поехал быстрее, но лишь для того, чтобы отомстить нам. На од­ном длинном перегоне нас окатило грязью. Быстрее и быстрее гонит шофер свою машину. Мы уже в гря­зи и глине с головы до ног. Китаец ухмыляется.  Райнхольд, кипя от злости, прыгает с прицепа, удержать его невозможно. «Я его убью!»  — кричит он и бросается к кабине, чтобы   вытащить оттуда водителя. Не знаю, цраво, серьезно он это или нет, но мне показалось, что он со­бирается сбросить в реку всех троих китайцев.   Водитель побледнел как мел забормотал извинения. После этого наш экипаж поехал спокойно. Райнхольд снова стал милым и доброжелательным со спутниками. Таков уж он есть».

Понадобилась неделя, чтобы отдохнуть и по-настоящему прийти в себя. Теперь мы на пути в Лхасу. Останавливаемся в одном большом селении. Идет снег. Тибетцы, кото­рые расценивают явления природы как действия богов, пугливо выгля­дывают из своих жилищ. Китайцы, в основном солдаты вроде нашего шофера, отобрали у этих людей стада и монастыри, но не веру. Снег, Ветер, Град, Дождь, Засуха, Жара, как и прежде, полностью опре­деляют их жизнь.

В эту ночь мы замерзли в своем прицепе. С гор дует ледяной ветер. Пока солнце медленно пробивается сквозь толстый слой облаков, мы чувствуем себя неуютно. Через два часа встречаем приготовлен­ный для нас джип. Ну, теперь езда будет более приятной. И погода изменилась. Это муссон с его веч­ными капризами. Тяжелые облака опускаются на холмы. Небо свет­леет на западе и темнеет на вос­токе.

После спуска с горы я чувст­вую бесконечную тяжесть на душе. Хотя внутренний кризис прошел, но и сейчас я угнетен, как эти долины под муссонными тучами. Постепенно тяжесть проходит, вме­сте с внутренним освобождением возвращается хорошее настроение, появляется бодрость, даже ощуще­ние телесного здоровья. Уже то, что можно расслабиться, — счастье. Мы едем на восток — мимо бесконечных горных цепей, камени­стых пустынь, песчаных прост­ранств. Этот бедный ландшафт, расцвеченный чудесными мягкими красками, представляется мне моим собственным отражением. Заходы солнца на западе, сверкающие греб­ни Главного Гималайского хребта на юге — просто невероятно, как многокрасочна здесь природа. Желтые, коричневые, красные, го­лубые полосы простираются передо мной до самого горизонта. Все со­вершенно голо, ни одного стебелька травы нет на этой высоте, лишь разноцветные лишайники. А как красивы и ярки минералы в выхо­дах скальных пород! Здесь собраны все цвета солнечного спектра.

Спускаемся ниже. На высоте 5000 метров бесчисленные белые звездочки цветов, ковер травы меж­ду огромными глыбами светлых гра­нитов. Бабочки — махаоны, аполлоны; птицы, сурки, зайцы. После двух месяцев среди снега и льда все ка­жется мне необычным и прекрас­ным.

В деревнях пыльно и грязно. Ста­рики, большей частью беззубые, се­дые, смотрят на нас равнодушно. Я люблю эту страну теперь еще боль­ше, чем перед восхождением. Сейчас сентябрь, лето кончилось. Погода все время меняется. Высоко в горах бушуют снежные бури. Голые хол­мы, которые солнечным летом упи­рались в голубое небо, теперь выгля­дят как гребни морских волн в су­мерки. Безлесное пространство пре­вратилось во вздыбленный, мрачный доисторический пейзаж.

Тибетцы смотрят на нас, как на духов, сошедших с гор, которых не­возможно прогнать. Мы чувствуем, что мешаем им, нарушаем их покой.

Бросаю последний взгляд на Эве­рест. Мощный снежный флаг повис на его вершинном гребне. Этот кру­тящийся на ветру снег, обычное фи­зическое явление, уже потерял для меня свой символический смысл.

Мысленно возвращаюсь в тот мир, пытаюсь повторить восхожде­ние, но пережить тех чувств не могу. «Они умерли вместе со мной», — приходит мне в голову. Вопрос смер­ти и ее неизбежности никогда не доминировал в моем мироощущении. И сейчас он возник в связи с особым состоянием. Никогда еще я не под­ходил так близко к черте между бы­тием и небытием, между «я» и не «я». Ни одно восхождение не потрясало меня так сильно, как это. Мне ка­жется, что я переступил границу дозволенного, и этот прыжок мне еще предстоит осмыслить.

«Ганьбэй, ганьбэй!»

Многодневная борьба за то, чтобы выжить, длительное пребывание в мире, враждебном для человека, из­менили мой характер. Дикий пей­заж сделал меня еще большим ин­дивидуалистом, может быть, даже эгоцентристом.

Широкие равнины проплывают в утреннем свете, словно поверх­ность океана. Впечатление все время меняется: эти высокогорные про­странства кажутся то морем, то зем­лей. Я погружаюсь в них, не сопро­тивляюсь, плыву с ними.

Едем на восток, в Шегар, потом в Лхасу, бывший «священный город». Чем дальше в глубь страны мы попадаем, тем доброжелательнее ста­новятся небеса. Еще сегодня утром я проснулся с влажными от росы волосами, весь одеревенелый, дрожа от холода, вылез из покрытого кор­кой льда спального мешка. А здесь, в Шегаре, сухо и жарко.

Две темные фигуры гонят по пыльному переулку стадо овец. Наш джип продвигается со скоростью пешехода. Дети с заспанными лица­ми таращат на нас глаза, выгляды­вая из низких дверных проемов до­мов. Едем дальше, в Шигацзе. Я вре­мя от времени засыпаю на сиденье. Эта экспедиция уже начинает рас­плываться в моей памяти. Посте­пенно забываются отдельные эпи­зоды. Так исчезают отдельные маз­ки кисти художника, сливаясь в цельную картину. В длительных пе­реездах по горам время членится совершенно особенным образом. Один день, заполненный бесчислен­ными впечатлениями, проходит быстро, другой медленно течет без заметных событий. Трехсоткило­метровое путешествие, как и восхож­дение на вершину, есть одновремен­но и вечность и мгновение.

В Шигацзе я еще раз посещаю монастырь Ташилхунпо. Молодые ламы выглядят глубоко верующими. Интересно, как удается осущест­влять самоуправление в Тибете без поддержки ранее ведущего, а те­перь изгнанного сословия страны. У одного из местных руководите­лей союза альпинистов я спраши­ваю, зачем сейчас уговаривают да­лай-ламу вернуться в Тибет. Он не отвечает. Однако вечером на небольшом банкете в доме отдыха президент местной туристской ор­ганизации, китаец, объясняет мне, что Тибету в качестве посредника нужен свой религиозный вождь, вот почему уже несколько лет ведутся переговоры о возвращении далай-ламы.

«Но как может далай-лама, — интересуюсь я, — помочь в управ­лении страной, если ни ламы, ни монастыри больше не подчиняются ему?»

«Доверие народа к далай-ламе еще не исчезло, и это доверие можно теперь использовать позитивно».

Что будет, когда он вернется в сказочную Поталу к своим 100 000 золотых статуй? Возможно ли вос­становление в Тибете ламаизма?

Власти Лхасы устроили нам сер­дечный прием. Но когда от рассказа о восхождении я перешел к пробле­мам Тибета, они забеспокоились и поторопились закончить вечер. У них до сих пор еще не прошла тревога, вызванная недавним приездом в страну   делегации   далай-ламы.

Почему бы не поговорить об этом открыто, как говорят о моем соль­ном восхождении и о Джомолунгме? Или и здесь я обречен вести разго­воры только на альпинистские темы, как в Европе? Для меня сейчас судь­ба верующих на Земле так же важна, как обстоятельства гибели Мэллори или мое состязание с Наоми Уэмурой. Ни один народ мира не давал мне такого полного успокоения в такое короткое время, как тибетцы. Их непоколебимая вера поражает меня, особенно после того, как я увидел     множество разрушенных монастырей и храмов.

Я иду на банкет по темным ули­цам города. Целый час шагаю до Паркхора, чувствую себя странни­ком, которого влекут вперед таин­ственная сила, тепло и спокойствие. Скоро полночь. Однако плотный поток паломников все еще движется по часовой стрелке вокруг храма Джокханг, построенного 1200 лет назад тибетским правителем Сонгценом Гампо для прекрасной ста­туи Боддхисаттвы, привезенной же­ной   Гампо,   китаянкой,   из   Китая.

Я совершенно оглушен. Паркхор — улица паломников, сердце древнего города, она не затихает ни днем, ни ночью. Монотонное пение молящихся заполняет все простран­ство. Две девушки из Кхама хихи­кают, когда я прохожу мимо. Одна высовывает язык*. Я улыбаюсь им в ответ. Везде вертятся искусно рас­крашенные молельные мельницы. Один кочевник окликает меня, про­сит продать светящийся камень, который я ношу на шее между дву­мя кораллами величиной с вишню. Я отказываюсь, ни за какие деньги я не продам его. Мне подарила его одна старая тибетка около Тингри, в нем слились небо, земля и моя жизнь. Тибетец улыбается, он по­нимает меня. Еще некоторое время он идет рядом со мной. Я раство­рился во всем этом, бормочу «ом ма­ни падме хум», плыву в потоке, ко­торый превращается у храма Джок­ханг в живой  молельный  барабан.

На следующий день я заболел. Не столько от того, что мало спал, сколько из-за перепоя. Сначала пи­ли маотай с китайцами, потом чанг в старом городе с тибетцами. Лежу в постели с ужасной головной болью.

Из моего окна видна Потала. Она парит над пыльной долиной как воз­душный замок.

Что будет с ней? Сегодня мест­ные деятели заняты самокритикой. Но почему начатый мною вчера раз­говор о стране был прерван? Иногда мне кажется, что здесь играют в меченые карты. Крестьяне и кочев­ники с недавних пор могут прода­вать излишки продуктов на рынке. Но почему мне запрещено покупать их? Может быть, эти уступки ки­тайцев временные? С многочислен­ными маленькими свободами в стра­ну снегов приходит надежда. Но страх пока остается.

Единственная ночь в Пекине

Лишь в Пекине удалось вымыться, впервые за два с половиной месяца. Потом закрыться и побыть одному. Все дни — одно сплошное пиршест­во. Я пожинаю плоды пребывания в мире, который больше не принад­лежит мне. Через два дня вылетаем во Франкфурт.

На прощание те же вопросы. Зачем я пошел на Эверест во второй раз? Кто мне за это платит? Кого я представляю?

Людям интересно это. Меня спрашивают также, какие флаги я брал с собой. Для какой страны я лезу в горы. Я говорю, что я это де­лаю для себя, из собственных побуждений,  собственными  средства­ми.

«Я сам для себя родина, а мое знамя — мой носовой платок», — цитирую я мое любимое изречение. Китайцы не понимают этого. Они мыслят в рамках схем, согласно ко­торым признается только коллектив и не признается индивидуум. Они качают головами.

В дипломатических кругах Пе­кина уже распространились слухи о том, что я отнюдь не первый оди­ночка на вершине Эвереста, в книге рекордов Гиннесса указано другое имя. Меня эти слухи не трогают.

10 сентября приземляюсь в аэро­порту Мюнхена. На вопрос, как мне удалось в одиночку покорить высо­чайшую гору мира, я отвечаю, под­чиняясь обязанности официально сообщить о своем восхождении:

«С тактикой, применяемой боль­шими экспедициями, я бы не имел шансов в одиночку покорить Эверест, я был бы уничтожен. Мне удалось это сделать только благодаря хоро­шей акклиматизации и малому весу рюкзака. У меня не было ни одно­го заранее поставленного высотного лагеря. Я нес с собой маленькую палатку, как улитка несет свой дом, и шел вперед так же медленно, как улитка. После ночевки я снимал па­латку, нес ее в рюкзаке, снова ставил, и снова нес почти до самой верши­ны».

Я выступал перед журналиста­ми, как будто отбывал какую-то по­винность. Отвечал на вопросы при полном отсутствии взаимопонима­ния.

 «Почему вы совершили восхож­дение в полном одиночестве?»

«Я и сейчас испытываю страх перед одиночеством».

«Может быть, это было лишь без­рассудное стремление к  рекорду?»

«Рекорд — это превышение тех­нических и психических достиже­ний в известных направлениях. Мое соло было броском в неизвест­ность. В неизвестность погодных условий муссонного времени, но прежде всего в неизвестность воз­можностей человеческого тела и духа».

«Перестанете ли вы теперь за­ниматься альпинизмом?»

«Нет».

«Чем собираетесь вы жить?»

«Не знаю. Знаю только, что и в глубокой старости я смогу зарабо­тать себе на хлеб, и этого мне доста­точно. Я хотел бы только с наимень­шими издержками иметь по воз­можности больше свободы, больше ничего».

«Будет ли телефильм о вашем соло?»

«Разумеется, я не снимал фильм о своем восхождении. Это невоз­можно. Было достаточно трудно сде­лать даже пару-другую фотографий. Мне удалось это только потому, что я приспособил в качестве штатива мой ледоруб. Так что получилось очень мало удачных снимков».

«Что же тогда у вас есть?»

«Немного».

«А какой смысл этого мероприя­тия?»

«Я не могу этого объяснить, но я уже устал доказывать, что именно необъяснимое придает жизни смысл».

Еще до сообщения в «Штерне» «Квик» высказала свое суждение от­носительно этой экспедиции и моей персоны:

«Какой смысл в том, что фанатик Месснер один, в рекордно короткое время, без кислородного аппарата поднялся на Эверест или куда бы то ни было? Что, он открыл новые пути, по которым впоследствии пойдут дальше? Сообщил научные данные о физиологии хорошо тренирован­ного человека? Нет. Этот невероят­но ловкий бросок ничего не принес, кроме сомнительной славы и все бо­лее высоких денежных доходов.

Месснер — отрицательный герой, его падения в трещину ледника ждут с таким же напряжением, как столк­новения автомобилей в автогонках. Месснер при этом скорее трагиче­ская фигура, чем блистательный ге­рой... Он слишком поздно родился — все вершины уже покорены, почти все альпинистские маршруты прой­дены. Сегодня гигант альпинизма для того, чтобы сказать новое слово, должен подвергаться необдуманно­му риску и устанавливать рекорды, которые предвещают ужасающее бу­дущее.

Горы как арена славы для эго-центриков — вот последствие мес-снеровских одиночных восхождений. Но тысячи зрителей по-прежнему будут думать, что альпинизм — это детская игра, подобная другим иг­рам. Альпинистский бум, не в по­следнюю очередь раздутый благода­ря   Месснеру, заставляет молодых людей с плохим снаряжением и без железных легких их идола лезть на вершины и одним неверным шагом сводить счеты с жизнью.

Но и Месснер платит за свой успех. Жена ушла от него. А он сам становится — несмотря на все ухищ­рения — пугалом для людей. Под­нимаясь на вершины, он теряет цен­ность как человек, бежит от циви­лизации и от своих поклонников, все еще ждущих от него чего-то но­вого».

Что можно сказать на это? Разве я надеялся на понимание? И да, и нет.

После трех дней работы в редак­ции газеты «Штерн» и в BLV Verlag я на одну ночь поехал домой в Вильнёс. Эта долина в Южном Тироле — то место, куда я всегда должен воз­вращаться, с которым я неразрывно связан, в которое я врос, которое сформировало мой характер. Там по-прежнему тихо, ландшафты ис­полнены гармонии. Правда, год от года тихих мест становится все мень­ше, возникают новые селения, фаб­ричные постройки. Может быть, когда-нибудь и эта долина будет окончательно застроена, и я вынуж­ден буду уехать в Непал или в Тибет, если захочу побыть в местах, к ко­торым я более приспособлен.

Я ночую в доме моих родителей и утром еду обратно в Мюнхен.

Не бегу ли я сам от себя?

А между тем плюнули в мой адрес и «Штутгартские новости»:

«Сенсация перестает быть тако­вой, если она повторяется. Может быть, на этот раз это произойдет и с Райнхольдом Месснером», — на­писала газета 4.9.1980 г.

Действительно, чего я хочу? Пос­ле 1980 года (Эверест без кислоро­да и Нангапарбат соло) новые сен­сации уже ничего не прибавят к моей славе.

Вальтер Бонатти в 1965 году в возрасте 35 лет после прохождения северной стены Маттерхорна впер­вые зимой в одиночку сошел с аль­пинистской сцены. И мое высшее достижение в альпинизме уже сде­лано.

«Зачем тебе ходить еще?» Этот вопрос меня поражает, когда его за­дают друзья. Один из них, много лет назад переставший заниматься аль­пинизмом, стал жить «разумной жизнью», обзавелся женой и детьми, усердно работал и недавно умер от инфаркта.

Каждый должен вести тот образ жизни, который ему больше подхо­дит. Я рожден не для поездок по городам с докладами и не для со­зерцания гор у себя на родине в Южном Тироле. По крайней мере я не могу так жить постоянно.

Я покупаю авиабилет до Катман­ду. 17 сентября я буду в Непале, чтобы там отпраздновать свое 36-летие. Нена уже вылетела туда из Карачи. На послемуссонное время у меня Лхоцзе, четвертая по высоте гора мира. Иду снова один.

Из тысяч писем беру с собой в самолет только одно — от Вальтера Бонатти. Он пишет о ценности чело­века как индивидуума. Итак, есть альпинисты, которые разделяют мою точку зрения.

Я рад. Откидываюсь на спинку кресла и смотрю в окно. Мимо про­плывают облака. Спокойные свер­кающие массы облаков парят в воз­духе  как ватное одеяло.

Я снова в пути — в движении, в изменении. Бездеятельность я обыч­но ощущаю как пустоту, и из этого чувства рождается страсть к при­ключениям, желание на что-то отва­житься, дойти до границ своих воз­можностей. Счастье — это когда абстрактная идея и жизненные устремления совпадают. Новая вер­шина, новые пейзажи принимают реальные очертания.

На протяжении всего пути от Дели до Катмфэду смотрю в иллю­минатор на заснеженный Гималай­ский хребет. За ним в дымке лежит Тибет, страна, которую я прошел в погоне за своей навязчивой идеей, как средневековый рыцарь за драко­ном. Я вспоминаю Гецара — героя тибетского эпоса. Отправляясь в преклонном возрасте в Кхам, чтобы умереть в уединении, он оставил ти­бетцам пожелание, а мне — тему для раздумий:

Пусть среди гор не будет ни слишком высоких,

ни слишком низких;

Пусть среди людей не будет ни слишком могущественных,

ни слишком немощных;

Пусть не будет имущества у одних в избытке,

а у других в недостатке;

Равнина пусть не будет совершенно плоской,

И все живые существа пусть будут счастливы!

 

В 1978 и 1980 годах я изучил Эверест с юга и севера. Я поднимался на все его седловины: Се­верную, Южную, Восточную (Рапью Ла) и Запад­ную (Лхо Ла). С них мне удалось обозреть его наиболее крупные ледниковые бассейны и склоны и тем самым лучше прочувствовать его историю. Если в 1978 году речь шла в первую очередь о бескислородном восхождении, то в 1980 году я по­ставил перед собой задачу, во-первых, взойти на высочайшую вершину в муссонное время и в одиночку, во-вторых, познакомиться с Тибетом и его народом и непосредственно пройти по сле­дам первых британских экспедиций.

На том же месте, где находился базовый ла­герь первопроходцев, я жил более двух месяцев (на карте это БЛ).

Оттуда я прошел до промежуточного лагеря на высоте 6000 м (ПЛ), а на 500 м выше был мой передовой базовый лагерь (ПБЛ), послуживший мне исходным пунктом для дальнейшего (уже полностью   одиночного)   движения   на   вершину.

С базового лагеря я совершил несколько ак­климатизационных и разведывательных выходов на север, восток и юг. Я наблюдал жизнь местных крестьян, видел много кочевников со стадами яков.